Книга Злополучный номер, страница 94 – Евгений Сухов

Воловцов достал памятную книжку и аккуратно каллиграфическим почерком записал главное из показаний обоих купцов. Чай давно остыл, но чашки у всех троих стояли почти полные: за разговором никто из этой троицы не сделал более двух-трех глотков.

Записав показания, Иван Федорович посидел некоторое время в раздумье, а потом задал последний вопрос:

— Вы покинули господина Стасько около трех часов ночи, так?

— Так, – хором ответили купцы.

— Сказав, что днем пришлете приказчиков забрать отобранные вами часы, верно?

— Верно, так и было, – кивнули купцы.

— Вы попрощались со Стасько и вышли из его комнаты вместе. Так? – последовал новый вопрос.

— Так, – снова согласились купцы.

— А этот помещик из второго нумера остался?

— Остался, – ответил потомственный почетный гражданин Комолый и округлил глаза: – Выходит, он и есть убивец?

— Выходит, – сказал Иван Федорович, полностью уверенный в своем ответе…

Через полчаса судебный следователь Воловцов приступил к допросу еще одного свидетеля, старика Никифора Селищева, конюха купца Суходаева, кормившего лошадей в половине пятого в день убийства и видевшего, как из меблированных комнат Глафиры Малышевой выходил тот самый господин, похожий, по свидетельству купцов Комолого и Леонтьева, на помещика. Таковыми и были первые вопросы судебного следователя Воловцова, после того как он назвал себя, свой чин и должность:

— Значит, это вы видели крепкого высокого мужчину лет тридцати с небольшим? Выходящего из меблированных комнат сестер Малышевых ранним утром восемнадцатого сентября сего года?

— Да, я это видел, – немного обиженно ответил Селищев. – А почему вы у меня это спрашиваете? Я ведь об этом вашенским служивым уже говорил… И городовому Самохину, и надзирателю Поплавскому. И запись таковая имеется в их бумагах. Что же вы, не верите мне?

— Вы человек пожилой, и не то чтобы мы не верили, а… – начал, было, Воловцов, но старик сердито перебил его:

— Вот и прежние, это… дознаватели мне не шибко верили. Сказывали, мол, ты старик древний и запросто ошибиться мог. – Селищев остро посмотрел на Воловцова и в сердцах громко сморкнулся через ноздрю. – А я, мил-человек, еще на бабу свою залазию через день, и она через меня получает шибкое удовольствие. Ведь что такое девяносто три года? Конечно, сказать, что это возраст младенческий или вьюношеский, нелья. Неправда это будет. Но и то, что девяносто три года – оченно старый возраст, я тоже не согласный. Отец мой прожил сто один год, а дед – так тот и вовсе не знал, сколько ему лет, но в городе сказывали, что преставился он, когда ему стукнуло сто четырнадцать годочков. Так что мои девяносто три – возраст средний… Ведь что ученые сказывают? – ткнул он Ивана Федоровича в бок сухим кулачком.

— Что? – с интересом спросил Воловцов, у которого свербел в мозгу и не давал покоя один вопросец.

— Газеты надобно читать, вот что, – наставительно произнес Селишев. – Оне иногда весьма умные вещи глаголют…

— Да, бывает, что и умное пишут, – согласился судебный следователь по наиважнейшим делам, едва улыбнувшись.

— Так вот, – поднял почти к самому носу Ивана Федоровича заскорузлый палец старик Селищев. – Ученые через газеты сказывают, что возраст у человека должен быть двести лет!

— Двести? – изумленно поднял брови Иван Федорович.