Книга Три письма в Хокуто, страница 40 – Анни Юдзуль

Якко улыбнулся про себя. Смешно. Он почему-то думал, что человеческое общество совсем такое же, как общество особых предметов: самодовольное, разрушительное, полное вранья и огня. Впрочем… Якко бросил быстрый взгляд на окно. За ним уже почти стемнело. В пустоте черепной коробки повисла мысль: почему он думает, что общество предметов именно такое?

Музыка вдруг оборвалась. Якко встрепенулся и осмотрелся. Работники стаффа по одному поднялись на ноги, а Ариёши слегка толкнула его в плечо:

— Идем? Вот-вот начнется.

Теперь, когда концерт собирался начаться, в коридорах почти не осталось людей. Поклонники токийской рок-музыки заполонили зал. Якко двинулся было к дверям, возле которых стояли работники с печатями, но Ариёши потянула его дальше. Они пересекли холл-приемную и прошли секретными внутренними тропами, которые знали только работники.

Поворот, еще поворот. Первые ноты сорвались со струн. Их вдруг встретил ослепляющий свет, и затем софит повернулся в шумящий зал. Они были у самой сцены. Дыхание Якко перехватило. Он быстро пробежался взглядом по высоким рядам со стульями. Никого похожего на Букими или его цирковых дурачков. (Постойте, значит, раньше он тоже был цирковым дурачком?!) Зато Джа и Камо, или не они, или кто-то похожий оставались на местах.

Танцпол быстро заполнился. Люди стояли плотно, но все же на некотором расстоянии. Сначала Якко не понял почему. Палочки ударили по барабанам. Затянулась низкая басовая линия. Когда разрозненные ноты наконец сложились в мелодию песни, все девушки в первых рядах пришли в упорядоченное движение, тряся головой и выполняя танцевальные движения в абсолютной синхронности. Якко в ужасе посмотрел на Ариёши:

— Будто зомбированные, да?

— Они специально учили эти танцы^[7]. Ты никогда не встречался с бангя?^[8]

— Никогда, если честно… А ты – одна из них?

— И да и нет. Мне нравятся Ванпассу. Но танцы я не учила.

Она улыбалась. Ее тело двигалось в такт, будто уже знало следующую ноту и приходило в движение еще до того, как та прозвучит. Такими были и девушки на танцполе. Якко решительно свел брови и закрыл глаза.

Позволил телу слушать.

От пальцев ног к самой макушке по телу пробралась вибрация. Она была быстрая и хаотичная. Это Якко понравилось. Напоминало крошечных огненных ласок, по которым он скучал. Гитарные струны порой шептали, а порой – визжали. Всполохами в пустоте перед его глазами возникали образы. Точно вспышки, они проносились вслед за оглушающим басом и пропадали, сменяли один другого, мчались наперегонки.

Музыка оказалась для него понятнее всего. Его собственные чувства вдруг до больного очевидно оказались общими. Фанатки кричали – кричали, потому что любили музыку, а еще потому, что чувствовали. Здесь эмоцию можно было сбросить, как доспех после битвы – тяжелый металл вежливости и социально приемлемого поведения. Якко отринул его сразу, как родился, и смотрел на кланяющихся бедолаг с сочувствием.

Теперь все они стали Якко.

И это было хорошо.

На краю сознания что-то появилось. Раздражающая красная точка. Якко с усилием моргнул. Это вопиющее нарушение его права продумывать глубокие мысли! Он будет жаловаться!

Красная точка набрала весу. Там, за чужими головами, она тоже оказалась головой. Рофутонин. Дыхание Якко перехватило. Он махнул Ариёши и попытался прорваться через толпу. Бесполезно. Тогда он двинулся вбок, полукругом, по стеночке. К ней примыкали мрачные женщины с тяжелым взглядом, позволявшие своему цинизму выражаться через короткие кивки. Путь казался бесконечно долгим. Якко сказал «извините» столько раз, сколько не сказал за всю жизнь.