Книга Три письма в Хокуто, страница 8 – Анни Юдзуль

Сотня уронила голову. Джа подхватил пиджак со спинки стула. Якко сложил руки на груди. Засуетились, крысы. Так-то.

Вопреки его ожиданиям, они не сбежали сразу. Не раньше, чем Джа до боли сжал пальцы на локте Якко и сказал: «Ты с нами». Якко посопротивлялся для приличия. Если уж взрослый мальчик так не хочет расставаться с новой игрушкой, кто ж ему запретит?

Бенни исполнилось тридцать два ровно десять дней назад. Все это время она редко покидала южные каналы. Порой в середине ночи или, может, перед самым рассветом она вдруг открывала глаза. В ее голове будто прорывало плотину. Что, если они чего-то не заметили? Что, если пропустили какой-то важный след?

Она накидывала джинсовку на растянувшуюся майку и влезала в тряпичные сапоги. Прикуривала прямо на лестничной клетке. Ей не нужно было думать: ноги сами знали дорогу.

Она останавливала машину в паре десятков шагов. Редкие попутчики даже не глядели в ее сторону. Дорога по мосту была тяжелой, а спуск – еще тяжелее, но она перебирала ногами и скользила истертыми подошвами по бетонным желобам.

Здесь всегда было холодно. Каждый шаг, каждое дуновение промозглого ветра, каждая рябь по воде – все сплеталось в унылую песню недопрощания. Маленькая француженка на маленьком месте преступления.

Порой ей казалось, что преступление тоже было маленьким. Во всяком случае, для всех, кроме нее. Лицо Киона теперь украшало доску почета. Черная ленточка пересекала левый угол. Выглядел он как из задницы, честное слово. Улыбался по-дурацки.

Губы Бенни скривились. Ну вот, снова подступило. Она сплюнула под ноги и втянула запах сырости полной грудью. Три вдоха – самообладание возвращается, в отличие от смысла. Снова за полночь. Она снова здесь.

На голову упала капля. Гибко протиснувшись между волос, она сбежала по затылку и нырнула за шиворот. Бенни присела под мостом и осмотрела бетон: он больше не хранил ничьих следов. Фонарик замигал. Она врезала ему, чтобы не жаловался.

Белый очаг света показал неровности. Тут они нашли смолянистые отпечатки его подошв. Чуть дальше – пару белых ниток, какими на западе вязали кружева. Несколько волосков упали с его головы и повисли на низких проржавелых балках. Полицейские ощупали здесь каждый сантиметр. Но из дальнего угла на нее смотрел призрак «что, если», которого нельзя было убедить ни доводами, ни мольбами.

Она прошла немного дальше. Канал заворачивал, пряча за поворотом нечто ужасное; во всяком случае, ее кожа покрывалась мурашками, и прислушивались уши. Она всегда притормаживала здесь. Ничего не изменилось и в этот раз.

Или изменилось?

Луч света, разрезав прохладный ночной воздух, вырвал из тьмы ошметки листвы и огибающего мостки зяблика. Бенни замерла, невольно подбираясь, как собака. Мышцы затвердели; натянулась кожа. Бенни потонула в звуке своего дыхания.

А затем услышала голоса.

Акцент говорящего был еще хуже, чем ее собственный. Ему отвечал спокойный женский голос самой взаправдашней японки. Бенни немного стушевалась: ее занесенная нога повисла, упираясь мыском в дно канала. Она никак не могла решиться сделать что-либо: шагнуть навстречу ночным сталкерам или дать деру на случай, если это никакие не ночные сталкеры, а очень даже люди с удостоверениями.