Онлайн книга «Агент: Ошибка 1999»
|
Затянулся. Дым уплыл в серое небо. Попробовал сосчитать столы в своём ряду. Один. Два. Три — модемы. Четыре — диски. Пять, шесть — два стола впритык, это один или два? Семь… Остановился. Раньше числа ложились на предметы, как маркировка — одна ступенька, две ступеньки, семнадцать. Чётко. Без вопросов. Число стояло рядом с предметом, и предмет был учтён, и мир был посчитан, и от этого становилось спокойнее. Сейчас число семь повисло, ни к чему не прикреплённое. Семь столов — и что. Что это даёт. Ничего. Модуль отключился на кухне, на трещине в кафеле. Двадцать лет непрерывного счёта, и вот — выключатель щёлкнул. Антон попробовал ещё раз: восемь… нет. Восемь — это за изгибом ряда, он его не видит. Считать невидимое нельзя. Раньше — можно было. Раньше счёт продолжался за угол, за стену, в другую комнату: семнадцать ступенек вниз, четыре шага до двери, пять секунд до гудка. Сейчас — ничего за углом. Только угол. Антон бросил считать. Опустил руку с сигаретой. Затянулся. Пепел упал на газету, которой был застелен стол, — «Вечерняя Москва» за прошлый четверг, заголовок про Лужкова, что-то про бюджет, буквы размытые от утренней росы. Антон скользнул по заголовку и не прочитал. Буквы были буквами. Числа были числами. Мир потерял адресацию — был массив данных без индексов. Всё в нём было — ступеньки, секунды, гудки — но ничего не было учтено. Синий прямоугольник мигнул. Тусклый, ненавязчивый. Температура Одно слово. Антон приложил ладонь ко лбу. Тёплый. Чуть теплее обычного. Не замечал. 37.2. не критично Число и два слова. Строчные, без заглавных букв. Тихий голос: диагностика, не приказ. Датчик на материнке: пищит, но не чинит. Почти забота. Нет. Просто наблюдение. Пять дней назад Антон лежал на кухонном полу, считал трещины и не мог встать. Сейчас — чинил чужой 486 за сто пятьдесят рублей на рынке в Царицыне. Прогресс? Или инерция? Система работала: встать, одеться, доехать, сесть, взять отвёртку. Система не спрашивала, хочет ли он. Тело ехало по накатанной, как автобус без водителя. Маршрут, расписание, остановки. Пассажир внутри не управляет. Просто едет. Холод. Конец ноября. Куртка, синтетический пуховик, дешёвый, шуршащий, молния заедала на нижнем зубце. Пальцы мёрзли, кончики синеватые, неловкие. Металл корпуса забирал тепло быстрее воздуха. Всё было холодным и серым. Небо, асфальт, лица. Москва между осенью и зимой. Антон потерял три килограмма с сентября. Джинсы сидели свободнее, ремень на одну дырку туже. Тёмные круги под глазами стали постоянными — не от бессонницы, от чего-то другого, от чего-то более глубокого, чем недосып. Руки иногда тряслись — не всегда, не предсказуемо, просто тряслись на полсекунды, а потом переставали. Тело жило отдельно от Антона и сообщало ему о себе новости, которые он не запрашивал. Температура. Дрожь. Провалы в аппетите — два дня не ест, на третий съедает двойную порцию лапши из пакета и запивает холодной водой. Тело делало что хотело. Антон наблюдал. У края рынка стоял таксофон. Жёлтый, с чёрной трубкой, исцарапанный на корпусе. Будка зацепила взгляд — и тело напряглось раньше головы. Физическая память. Последний разговор с Катей: плохая линия, чужой фон, «просто не дома», обрыв на имени «Лёша», торопливое «я в порядке». Голос, в котором «в порядке» звучало как «не спрашивай». Антон с тех пор не звонил. Каждый день доходил до телефона и возвращался. Боялся — не того, что услышит, а того, что не сумеет спросить. Спросить означало узнать. Узнать означало — что-то делать. А он все эти дни не мог. |