Книга Агент: Ошибка 1999, страница 31 – Денис Вафин

Подумал о матери. О Барнауле. О тёте Гале. О дяде Ринате, который когда-то в сарае за домом учил его слушать мотор и говорил: техника не врёт, если умеешь слушать. На кухне тогда лепили пельмени, на окне стояла баночка из-под горчицы с анютиными глазками, а отец на фотографии ещё числился живым, хотя уже никому не писал.

Мать теперь была другой — не той, из той кухни, а той, что в августе сидела на чемодане в прихожей и тихо плакала, пока Антон делал вид, что застёгивает ей сумку. Он сам отправил её к сестре. Там была тётя Галя. Там был Ринат. Там было тише. Так было правильно. Но в этом «правильно» до сих пор что-то тёрло.

И межгород туда стоил как пачка сигарет за несколько минут. Антон всё откладывал: в выходные, потом после зарплаты, потом когда станет поспокойнее. Спокойнее не становилось никогда, просто у беды менялось лицо. В последнем письме мать написала только: «Ринат говорит, пока платят вполовину, но платят. Держатся». Ринат всегда держался. Антон не был уверен, что это хорошее качество.

«Завтра, — подумал Антон, глядя на пятно сырости. — Завтра позвоню. Кате сначала. Потом матери. Если завтра будет.»

Он пошёл к лестнице. Поднялся, обходя третью ступеньку. Свою трещину знал и он. Мимо тёти Зины, которая помахала и предложила сделать кофе. Антон отказался: кофе после восьми утра он не пил никогда, даже если сам уже не мог сказать, кончилась ночь или нет. Прошёл через приёмную. Открыл железную дверь. Вышел на крыльцо.

Сентябрьский холод ударил в лицо — мокрый, с бензином, асфальтом и горелыми листьями из соседнего двора. После подвальных ламп глаза защипало от дневного света — даже сентябрьского, уже не летнего. Антон зажмурился. Дождался, пока слёзы пройдут. Открыл глаза.

Потом — провал.

Не обморок. Не слабость. Рубильник. Как тогда на ротапринте — щёлкнули и вырубили. Все мышцы разом перестали понимать, зачем они есть. Колени подогнулись. Антон сел на ступеньку крыльца — не плавно, а сразу, тяжело. Колено стукнулось о бетон. Холод прошёл через джинсы насквозь. Антон знал, что потом будет больно — места, на которые давил бетон, ночью заноют, — но это было потом. А сейчас у него подломились ноги.

Руки начали трястись. Не мелко, как обычно при усталости. Крупно. Пальцы не слушались его — чужие пальцы, которые тоже только что сели на ступеньку и обнаружили свою слабость.

Он держал их перед собой, смотрел — и не узнавал. Это были не те руки, которые в трансе работали как пальцы пианиста. Это были руки сисадмина на последнем издыхании после бессонной ночи и часа на бетоне. Обыкновенные, уставшие руки, с отломанным ногтем на указательном правом (когда, интересно — Антон не помнил, может быть, когда ставил пластину), с чернилами под ногтями, с тонкой царапиной на левом большом пальце от края картотеки.

Агентова подпорка ушла. Не плавно, как обещали внизу, а резко. Рубильник — второй раз за утро. Усталость, дрожь в коленях, жажда, давление в висках — всё вернулось одним ударом.

Антон сидел на ступеньке, смотрел на свои руки и пытался понять, как он теперь встанет. Или хотя бы — как он поднимет сейчас правую руку к голове, чтобы пригладить волосы, которые упали на лицо. Это казалось невыполнимой операцией.

Из головы, без предупреждения, всплыла Ленка. Через неделю у них будет очередная пятничная сходка где-то на Преображенке, и Ленка там, конечно, будет. Чёрная футболка, крик через весь стол: «Антош!», чуть кривые зубы, которые становились правильными, когда она смеялась. На запястье у неё почему-то была синяя нитка с ракушкой, совсем не в её стиле. Вспомнилось ещё, как она в прошлый раз сидела у стойки боком к нему и смеялась так, будто в городе вообще нет ни выборов, ни подвалов, ни людей вроде Михалыча. И прежняя мелкая, бессмысленная мысль: если бы просто переставить стул ближе — уже было бы хорошо. Не сказать ничего умного, не позвать никуда, просто переставить стул. Он и этого никогда не делал.