Книга Агент: Ошибка 1999, страница 65 – Денис Вафин

— Не надо. Хлеба в общежи— — пауза, полсекунды, может, меньше — в магазине я взяла. До вечера.

Гудки. Катя повесила трубку первая. Внутри таксофона сухо щёлкнуло: жетон ушёл. Антон ещё секунду держал трубку. Всё равно хотелось проверить карман — вдруг осталось чем позвонить ещё раз.

В общежитии.

Она сказала «в общежитии» и поправилась на «в магазине». Оговорка — маленькая, ломкая: пустяк или всё сразу. У Лёши общежитие? Катя ходит к нему туда? Или не Катя, а кто-то другой, и Катя просто знает, и это знание проскользнуло? Антон стоял с трубкой в руке и смотрел на синий корпус таксофона, на трещину в стекле, на надпись «Не кидайте жетоны в щель» — написанную от руки, фломастером, кем-то, кому было не всё равно. В голове всё утро звенело: «двенадцать процентов», и «разберёмся», и «у меня Саша», и теперь ещё «в общежитии». Четыре точки. Но он слишком устал, чтобы связать их в линию. Руки повесили трубку на рычаг. Механически. Тело умело делать вещи без головы — повесить трубку, застегнуть куртку, идти.

Антон шёл по тротуару в сторону дома. Мимо него шли люди — утренние, торопливые, обычные. Женщина с коляской, колесо скрипело на левом повороте. Мужик в спецовке, с термосом под мышкой, с лицом человека, которому ещё восемь часов стоять за станком. Парень в кожанке с плеером — наушники на шее, из них та же строчка, что час назад из форточки пельменной. И ушёл вместе с песней, как уходит радиосигнал, когда антенна поворачивается. Бабушка у подъезда кормила голубей хлебными крошками из пакета. Голуби толкались. Бабушка ворчала: «Кыш. Кыш, сказала. Жадные какие». Обычный поток. Обычная Москва.

Никто из них не догадывался, что ночью один человек с кусачками перерезал семь пар проводов, и от этого женщина в сером пальто шла сейчас пешком к Первой Градской, потому что «ноль-три» не проходило. Никто не догадывался. Антон шёл среди них — с мятым билетом в одном кармане и четырьмя телефонными жетонами в другом — и знал. И это знание было тяжёлым, почти физическим, словно в куртке лежали не ключи и мелочь, а кусачки. Которых там не было. Которые лежали в типографии, под раскладушкой, в сумке, на гвозде.

Агент тоже это фиксировал. Только у него были числа — двенадцать и двенадцать, побочный ущерб и целевой эффект, — а не лицо. Не руки. Не кольцо на тонком пальце, которое крутится уже сорок лет.

Антон остановился. Мокрый асфальт под ногами. Лужа. В луже — отражение: серое небо, ветка тополя, край рекламного щита. И его собственное лицо — размытое, тёмное, незнакомое.

Двенадцать процентов.

Пауза. Внутренняя, без звука. Секунда. Две.

Одного троллейбуса.

Он повторил в голове: двенадцать процентов одного троллейбуса. Одной женщины с красной кошёлкой. Одного Саши, который лежал и слушал тишину в трубке. Не строчка из радионовостей. Валя. Процент с именем.

Калькулятор умел считать проценты. Не умел считать людей. И Антон до сегодняшнего утра тоже.

Где-то в квартире на каком-то этаже пятиэтажки Саша лежал и слушал тишину в трубке. Или уже не слушал. Где-то в другой квартире чей-то дед набирал номер и слышал «занято». Где-то чья-то дочь бежала к соседям, а у соседей тоже не работало. И Оператор — далеко, в две тысячи каком-то, — напишет в отчёте «двенадцать процентов — умеренный успех». И будет прав. По своим числам.