Книга Агент: Ошибка 1999, страница 62 – Денис Вафин

Потом — ни с чего, без повода — мамины руки. Как она перебирала ранетки на кухне в Барнауле, в те осени, когда они там бывали. Маленькие яблоки, жёлто-красные, кислые, пахнущие так, как пахнет только осень за Уралом. Мама перебирала их двумя руками, быстро, привычно, и откладывала червивые в отдельную миску — «на компот». У неё на пальце тоже было кольцо. Тоже широковатое. Тоже крутила иногда, когда задумывалась. Мысль пришла, постояла, ушла. Антон моргнул. Мама в Барнауле. У мамы всё в порядке. Ранетки — это давно. Это потом.

Через три остановки объявление из динамика прохрипело название следующей — Антон не разобрал. Динамик трещал, как старая линия.

Двери открылись. Вошла женщина.

Красная клеёнчатая кошёлка на коленях. Бежевый платок, завязанный под подбородком. Серое пальто, рукава потёртые на сгибах. Она села напротив Антона, через проход, — тяжело, с выдохом, как садятся люди, которые давно ходят и наконец нашли место. Кошёлка набитая: из неё торчал уголок белого хлебного пакета и горлышко молочной бутылки.

Антон посмотрел на неё и отвернулся. Потом посмотрел снова — потому что она сидела через проход, и было больше некуда, и потому что у неё было лицо. Не красивое, не страшное — лицо. Из тех, которые видишь в троллейбусе и забываешь через остановку.

Но сначала — руки. Он увидел руки.

Тонкие. В старческих веснушках, в мелких коричневых пятнах, которые появляются после пятидесяти и уже не уходят. На безымянном пальце правой руки — обручальное кольцо. Золотое, простое, без камня. Широкое — заметно широкое для пальца. Палец усох, или она похудела, или кольцо купили давно, когда руки были другие.

Она крутила его. Большим пальцем другой руки — механически, не замечая. Крутила вправо, потом влево, потом опять вправо. Движение привычное, многолетнее, отшлифованное до рефлекса. Так крутят те, кто носит кольцо тридцать или сорок лет.

Рядом с ней сидела другая женщина — постарше, в вязаной шапке, знакомая, может, по подъезду.

— Валюш, ты что такая? Что-то случилось?

Валя повернула голову. Лицо сухое, без макияжа, губы поджаты. Морщины на лбу вертикальные — не горизонтальные.

— Да я с утра… — Она запнулась. Не от плача — от усталости повторять то, что уже объясняла. — У меня Саша… у него сердце вчера было плохо. А сейчас у меня гудок не идёт.

Пауза. Она посмотрела в окно. Москва ехала мимо, обычная, грязная, безразличная.

— До «ноль-три» от соседей не могу: у них тоже не работает. И с автомата на углу — тоже, я пробовала, он через ту же станцию. Весь район, говорят. Авария.

Соседка подалась вперёд.

— А ты пешком попробуй. До Первой Градской же недалеко.

Валя посмотрела на неё. Глаза сухие. Лицо спокойное — тем спокойствием, которое хуже слёз.

— Пойду. Я туда за час обернусь, а он один.

Она сказала это ровно. Без надрыва. Как говорят люди, которые уже два часа объясняют одну и ту же беду: соседям, продавщице, кондуктору. Каждый раз одни и те же слова. Каждый раз чуть суше.

Она не плакала. Не кричала. Не просила. Просто объясняла: Саша, сердце, гудок не идёт, пешком за час. Шесть предложений. Вся её беда в шести предложениях, отполированных повторением до гладкости.

Район.

Я же ночью.

Это я.

Рука Антона — с билетом, серым, мятым — застыла. Пальцы сжали бумагу так, что сгибы стали острыми, как порезы. Горло сжалось до боли. Не от крика, не от слёз — от чего-то, чему нет команды, нет процесса, нет места в файловой системе.