Книга Агент: Ошибка 1999, страница 60 – Денис Вафин

— Не, спасибо.

Антон вышел через чёрный ход.

Телефон в типографии зазвонил, когда он был на середине двора. Звонок — густой, старый. Антон остановился. Обернулся к двери, из которой только что вышел. Можно не возвращаться.

Вернулся.

Тётя Зина уже держала трубку.

— Типография, Зина. — Пауза. Подняла глаза на Антона. — Тебя. Михалыч.

Антон подошёл. Взял трубку. Ладонь была холодная — не от страха, от утреннего воздуха. Он прижал трубку к уху и ждал.

Михалыч говорил негромко. С задержкой перед каждой фразой — будто каждое слово прогонял через фильтр, прежде чем выпустить.

— Братишка. Ко мне вчера заходил один. Из тех, кому мы печатали. Не буду говорить кто — ты сам догадаешься.

Пауза. Антон слышал, как Михалыч дышит в трубку. Догадался сразу — предвыборный штаб. Листовки. Тираж с молодёжной программой.

— Говорит: в тираже, который вы напечатали, телефон в рекламе ведёт не туда. Люди звонят — попадают не к тем. Нехорошо, говорит. Потому что те, к кому попадают, — очень не рады. Пятницу пока сняли.

Антон молчал. Рука, свободная, та, что не держала трубку, сама сжалась в кулак — и он разжал, потому что тётя Зина рядом, и видно. Горло сжалось с опозданием — тело услышало раньше.

— Я посмотрел свой экземпляр, — продолжал Михалыч. Голос ровный, без нажима — хуже, чем с нажимом. — Номер и правда не тот. Не тот, что был в оригинале. Я же сам тот номер покупал. У сапожника в Сокольниках. Пятьсот рублей. Помнишь?

Антон помнил. Михалыч напился и рассказал, как перекупил номер у сапожника, который закрывался. А потом Антон этот номер удалил и вставил другой. Семь цифр. Все другие.

— Михалыч, может при наборе сбилось, — сказал Антон. Голос шёл ровно, но с тончайшей хрипотцой, которую мог услышать только тот, кто помнил, как Антон говорит обычно. Михалыч помнил. — В вёрстке иногда цифры съезжают, кегль может…

— Кегль прыгает, а номер целиком меняется? — Михалыч сказал это негромко. — Семь цифр — все другие? Братишка. — Я же тебе говорил: сделки — не с друзьями. Я не про нас с тобой. Я про то, что ты мне что-то не рассказываешь.

Тётя Зина за столом делала вид, что читает газету. Делала вид плохо — очки были не на носу, а в руке.

Тишина в трубке. Две секунды. Три.

— Я никого пока не обвиняю. Ты вёрстку последний трогал. Если ошибка — разберёмся. Если не ошибка — тоже разберёмся.

Гудок. Михалыч повесил трубку. В ухе остался гудок — длинный, ровный, без модуляции. Пустой.

Он опустил трубку медленно, вдруг ощутив её мёртвый вес. Повесил на рычаг. Постоял. Рука ещё держала форму — пальцы сжаты, словно трубка их не отпустила.

«Разберёмся». У Михалыча это слово уже звучало раньше — дважды, при Антоне, обоим — людям, которые его подвели. Первый — водитель, который разбил фургон на Рязанке. Второй — наборщик, который перепутал тираж и напечатал триста экземпляров вместо трёхсот пятидесяти. С обоими Михалыч «разобрался» тихо, без криков, без угроз. Водителю вычел из зарплаты. Наборщика уволил. Тихо, через неделю, когда тот уже расслабился и думал, что пронесло.

Михалыч не прощал. Просто откладывал.

Тётя Зина смотрела на него поверх газеты. Тридцать лет в типографии — она видела всякое. Ничего не спросила.

— Я на улицу, тёть Зин, — повторил Антон. — Правда по делам.

Она кивнула.