Книга Последний выживший самурай. Том 2, страница 118 – Сёго Имамура

Парламент не созывается. Траты на общественные работы непомерные. Неравноправные договоры с иностранными державами остаются в силе. А вину за всё это сваливают на него: мол, своим упрямством он отталкивает истинных патриотов, думающих о благе страны, и сеет ненависть между гражданами.

Каждый раз, слыша претензии, Окубо чувствовал, как волна гнева сменялась привкусом горечи во рту. Его подмывало рявкнуть и оборвать их глупые речи – однако он лишь сильнее сжимал челюсть, сдерживаясь.

Парламент откроют. Обязательно. Но не сейчас, пока фундамент нового государства ещё не затвердел: он запросто может расколоться под тяжестью преждевременных дискуссий. Лет через десять. Нет, может через пять, всё станет возможным. К тому времени, размышлял он, можно будет и уйти из политики, передав бразды талантливым преемникам.

То же с общественными работами. Страна была разорена смутой. Дороги – в колеях, мосты – в руинах. А в Токио, словно в водоворот, хлынули тысячи: и без того слабая столичная промышленность начала задыхаться. Вложения государства в масштабные проекты были не прихотью, а спасательным кругом: дать людям заработок, остановить хаотичное переселение, заложить основу новой экономики. Казна была пуста, и Окубо считал эти траты настолько жизненно важными, что вкладывал даже личные средства. Уже поползли слухи, будто министр набивает собственный карман, а на самом деле его состояние таяло, долги росли, а жена Масуко с горькой усмешкой сетовала, что даже в их собственном доме казна опустела.

То же и с договорами. Если бы их можно было перечеркнуть одним росчерком пера, разве дошло бы до этого? Порой язык чесался предложить им попробовать самим – но он глотал слова. А что до тех, кто «думает о стране» …

Он и без доклада Ямаёси всё знал. И не понаслышке. Но факт оставался фактом: многие из недовольных, утратившие свои привилегии самураи, вели себя не как государственные мужи, а как избалованные дети, требующие назад отобранную игрушку. Окубо тоже ни в коей мере не желал кровопролития. Но он ничего не мог с этим поделать. Ничего.

«Господин Сайго… он, должно быть, тоже всё понимал».

Доходили слухи, что он до последнего колебался, не желая поднимать мятеж. Хоть их пути и разошлись, Сайго, наверное, и сам был поражён глубиной ярости, что клокотала в его же собственных людях. Увидев, что эта злость грозит испепелить государство, он, вероятно, выбрал единственный оставшийся путь: возглавить их, чтобы повести к поражению, и пасть вместе с ними. Окубо не мог думать иначе.

Пока мысли неслись по этому привычному кругу, его сознание, отточенное годами, механически отмечало каждую цифру, каждую фамилию в монотонном докладе Ямаёси. Гнев, горечь, сожаление – всё это оставалось внутри. Снаружи был только непроницаемый профиль человека, несущего бремя эпохи.

— В последнее время в Накамуре…

— Накамуре? – эхом повторил Окубо.

— Да, название места в Сома.

— Понятно.

Мысль о Сайго, бродившая в сознании, невольно выразилась в другом имени – имени того человека. Он тоже был товарищем, вместе с ним переживавшим за страну и бежавшим вперёд. По-западному его можно было бы назвать другом.

«Господин Окубо, с этой стороны можете положиться на меня».

Эта беззаботная, ничуть не изменившаяся за годы улыбка, которую он показал в день их последней встречи, до сих пор сверкала у него перед глазами. Тот человек отнюдь не разделял убеждений Сайго. Но тем не менее он выбрал идти с ним одной дорогой.