Книга Возвращение Синей Бороды, страница 137 – Виктор Пелевин

Но к Аврааму неожиданно пришла помощь. Он увидел справа от ослицы зыбкую фигуру человека. Призрак был лысоват, заметно косоглаз и украшен мощными роговыми очками. На нем был неброский серый свитер, а в зубах дымилась изогнутая трубка.

Призрак схватил ослицу за правую ногу, и Аврааму сразу стало легче. Он понял, что на подмогу ему пришел сам Жан-Поль Сартр – и вспомнил слова великого француза о том, что существование всегда предшествует сущности, а изначальной духовной природы у нас нет: мы сталкиваемся с тошнотой абсурда и формируем себя в борьбе с ним через личный выбор…

Понимание помогло, но все-таки ослица была резвее. Авраам снова почувствовал, что вряд ли победит в этой битве за счастье.

И тогда слева от белого крупа появился другой призрак – стройный и элегантный, с зачесанными назад темными волосами, в двубортном костюме и сигаретой в углу рта. Он буквально излучал харизму и меланхоличное обаяние.

Авраам узнал Альбера Камю.

Камю схватил ослицу за левую ногу, и Авраам осознал вечный конфликт между стремлением человека найти ответ на бездонные вопросы бытия – и ледяным безразличием Вселенной, превращающей нас в сизифов… Но понимание абсурда, как бы напоминал Камю, должно вести не к отчаянию, а к бунту, хотя бы вот такому… Да… К принятию жизни с ее противоречиями, к наслаждению моментом и созданию собственного смысла через действие и любовь…

Этому же, по сути, учил и Сартр – и, как только Авраам постиг эту параллель, помощь справа и помощь слева слились в величественную арку духа. Могучая сила оторвала Авраама от обыденности и понесла к обещанному пиковому переживанию.

И оно пришло.

А придя, тут же оказалось в прошлом.

Трагедия любого подобного опыта, подумал с грустью Авраам, в том, что пик – это неуловимая точка. Мы не переживаем отчетливо ту секунду, когда достигаем его, и часто даже не замечаем ее. Мы то спешим к ней по крутой дороге страсти, то бессильно скатываемся в овраг пресыщения… Так есть ли пик на самом деле? Или это просто химера?

Счастье требует опустошительной борьбы, но уходит неузнанным. А химические реактивы памяти проявляют воспоминание полностью лишь тогда, когда вернуться назад уже нельзя…

Оглушенный и опустошенный, Авраам закрыл глаза, чтобы пережить случившееся полнее.

Он знал, конечно, что это было просто сном, приключением духа, и на грубом физическом плане ничего не произошло: ослица была так же нереальна, как Сартр или Камю. Но его самость, зыбкая, как тени французских гигантов, полностью реализовалась в счастливом миге – и в этой игре светских иллюзий сверкнула на миг высочайшая поэзия экзистенциальной свободы^[36].

Но теперь она сделалась просто еще одним пятном в памяти – близким и пульсирующим, но уже плывущим на кладбище форм, где упокоились все вибрации, прошедшие по морю человеческих душ.

Впрочем, годится ли такое сравнение? Можно ли назвать море кладбищем волн? Не всякий поэт решится на такую метафору… И стоит ли в минуту счастья думать про кладбище?

Авраам открыл глаза.

Мир опять изменился – и как!

Вокруг уже не было ни зеленой поляны, ни белой ослицы, ни французских товарищей. Авраам даже не заметил, когда и в какой последовательности они исчезли.

Он стоял в каменистой пустыне. Ее песок был красноватым и мелким; песчинки, поднятые жарким ветром, били в лицо, заставляя щуриться. Вроде был день, но пустыня казалась темной и мрачной – наверно, из-за сумрачного серого неба, в котором то и дело вспыхивали беззвучные молнии.