Книга Когда в Чертовке утонуло солнце, страница 27 – Алексей Котейко

Пики пошли в дело, к ним присоединился кацбальгер капрала. Мушкетёры, отступив назад, торопливо перезаряжали оружие. Не дожидаясь приказа, они одновременно нацелились в клубящееся облако, уже заполнившее собой всю воротную арку от земли до замкового камня.

Треск залпа разорвал ночную темноту. Мгла заколыхалась сильнее, как-то неуверенно замерла, даже чуть подалась назад — а затем навалилась снова. Макс тыкал и тыкал пикой, чувствуя нарастающее где-то в глубине сознания яростное остервенение. В дымчатой черноте стали появляться уплотнения — там формировалось что-то новое, словно мгла пыталась вспомнить, каково это: иметь тело.

— Резанов! — заорал Иржи.

— Здесь, пан капрал! — пропыхтел Максим, не прекращая колоть пикой.

— Бросай пику и бегом в кордегардию. Пана Дворского с его десяткой сюда, и пусть летят, как ошпаренные! — капрал рубанул потянувшийся к нему дымчатый завиток и добавил:

— И всех, кто в казармах — тоже сюда! Мать моя женщина… Я такой дряни ещё не видел.

Из воротной арки, наконец оформившись в конкретный образ, выпрыгнуло нечто вроде поджарой гиены ростом с хорошего быка. Существо оскалило клыкастую пасть, принюхалось и повело головой влево-вправо, словно выбирая, на кого броситься. Максим почему-то не удивился, когда чёрные, как беззвёздное небо, глаза остановились на нем.

Не дожидаясь прыжка твари, младший страж, вопя, кинулся в атаку, пытаясь поддеть существо на пику. Выпад почти получился — гиена отскочила в сторону лишь в самый последний момент, остриё прошло в каких-то сантиметрах от косматого бока. Продолжая орать, Макс ещё раз ткнул пикой, но теперь тварь, увернувшись, перехватила древко зубами. Послышался хруст ломающегося дерева.

— Я сказал — в кордегардию! — сбоку появился Шустал, всаживая кацбальгер прямо в глаз гиены. Клинок полыхал так ярко, что вполне мог бы сейчас послужить вместо фонаря или факела.

Макс, бросив почти перегрызенную пику, вытащил палаш и, с испугавшим даже его самого удовольствием, рубанул по оскаленной морде. Тварь, не издав ни звука, повалилась на булыжник мостовой и тут же, прямо на глазах, начала расплываться, терять чёткие очертания, испаряться.

— Резанов! Бегом!

И он побежал. Дома спортивные интересы Максима ограничивались редкими вылазками в центральный парк, где в пункте проката можно было взять добротный, но жутко неудобный велосипед — но зато парня выручила профессия. Три летних месяца пикового сезона, в которые они с бригадой кочевали с одной строительной площадки на другую, не прошли даром: Макс растерял набранный за зиму вес, зато имел в достатке выносливости, которое к тому же подкреплялось природным упрямством.

Теперь он нёсся по ночной Целетной, мимо спящих домов с запертыми ставнями, ориентируясь лишь по крохотным огонькам сальных свечей да мерцающим вдали жаровням на перекрёстках. Парень мельком успел подумать о том, что вообще-то должен был обзавестись ещё и доспехом, и даже порадовался, что не успел — бежать в кирасе и шлеме было бы куда тяжелее.

Внезапно один из этих маяков, показывавших ему дорогу, погас, словно на жаровню кто-то надел невидимый колпачок темноты. Макс продолжал бежать, хотя смутно понимал, что просто так, само по себе, пламя моментально не гаснет. Он на ходу взглянул на ближайший фонарь: свечной огонёк поколебался — и исчез, будто его задули.