Книга Мои дорогие привидения, страница 23 – Алексей Котейко

— Мыслящего, – поправил тот. – Причём, заметьте, логически, и даже, если угодно, абстрактно. Болтать и телевизор может, только ума в нём ни на йоту.

— Вообще-то платье – это ваша «заслуга», – усмехнулась девушка. Федя оторопело повернулся к ней:

— В каком это смысле?

— А по тебе не скажешь, что существо мыслящее, – съязвил Котофей.

— Ну, в том самом. Это вроде волны, – Настя пошевелила пальцами над своей кружкой, и по травяному отвару в самом деле побежала от центра мелкая рябь. Хотя и стол, и кружка оставались неподвижными. – Когда кто-нибудь похожий на вас оказывается поблизости, сразу чувствуется. А когда начинается сочинительство…

— Что начинается?

— Ну вы же сегодня что-то писали? – с состраданием, словно к больному на голову, обратился кот. – Ну? Сделайте усилие, припомните.

— Да помню я! – огрызнулся Фёдор. – Писал, ну и что?

— Ну и то. Слово – оно уважения требует.

— «Что написано пером, не вырубить топором», – продекламировала Настя. – Как-то так. В общем, мы даже на заимке у себя встряхнулись, хоть и не рядом с Луговцом живём. А когда дядька меня в таком виде разглядел – смеху было.

— А разве переодеться вам не позволялось? – всё ещё пытался разобраться парень.

— Как сказитель загадал – так и увидит, – проворчал Котофей и принялся с интересом разглядывать выставленные Фёдором ещё в обед на столе консервы.

— Хотите? – предложил писатель.

— Тунец? – впервые в голосе кота не слышалось подтрунивания. – Да, собственно, не стоит беспокойства…

Федя молча протянул руку, повернул ключ на крышке и распечатал банку. Котофей быстро облизнулся. Настя метнулась к серванту, взяла тарелку и поставила перед котом.

— Приятного аппетита, – пожелали они в унисон, пока писатель вилкой выковыривал на тарелку куски консервированного тунца. Закончив, Фёдор замешкался, потом всё-таки положил вилку на край тарелки. Котофей, впрочем, предпочел есть, как и любой обычный кот. Однако кикимора послала парню многозначительный взгляд, в котором читались одобрение и уважение.

— Благодарю, – донёсся в перерывах между укусами сдавленный бас.

— Хорошо. Вроде бы с вашим появлением всё понятно, – вернулся к прерванному разговору писатель. – А можно теперь поподробнее насчёт объяснений, убеждений и воспитаний?

Кот мельком глянул на него поверх консервов, но продолжал молча есть. Настя смущённо поёрзала на табуретке.

— Тут, в общем, такое дело… Ну, я же сказала: сочинительство – оно как волна. Оно мир вокруг меняет. Когда сильнее, когда меньше, когда совсем едва заметно. Иногда через время только.

— Отложенный эффект, – пояснил Котофей.

— Если б так было, в мире был бы бардак, – усмехнулся Фёдор. – Писателей сегодня развелось – пруд пруди. И не все Пушкины.

— Да. Белинских тоже хватает, – заметил задумчиво кот, присматриваясь к особенно крупному куску рыбы.

— Если бы. Графоманов сколько – и что, каждый мир меняет?

— Ну, так-то в мире порядком не сильно пахнет, нет?

— Перестаньте! – девушка даже пристукнула ладонью по столу. Мужчины смущённо умолкли.

— Я же говорю: меняет по-разному, какое-то вовсе не меняет. Но в вашем случае есть важный нюанс. Вы яблоки ели?

— Ел, – растерянно подтвердил Федя. – Наина Киевна угощала.

— Старушка-веселушка. Шутница-затейница, – вполголоса проворчал кот.