Книга Мои дорогие привидения, страница 82 – Алексей Котейко

Вняв советам друзей – и дрогнув под укоризненными взглядами трёх старушек – писатель населял выдуманный им городок Туяжск призраками, привидениями, духами и фантомами, всевозможными упырями, вурдалаками, колдунами, ведьмами и прочей чистью или нечистью, которую только мог припомнить, либо просто изобрести. За семь дней, прошедших с возвращения Наины Киевны, Туяжск по концентрации аномальных явлений на квадратный метр успел выйти в мировые лидеры. И теперь он запросто мог составить конкуренцию таким мистическим столицам мира, как Лондон, Прага, Санкт-Петербург или Нью-Йорк.

Федя продолжал исправно получать довольствие в виде яблок, при этом (что было самым странным) последствия прорыва потустороннего на книжные страницы никак не отражались в окружающей реальности. Похоже, даже туман боялся Наины Киевны. Её сёстры спустя пару дней уехали по домам, сама же старушка, как и прежде, потчевала постояльца вкуснейшими домашними блюдами и не отказывалась от его помощи. Однако, едва писатель пытался ускользнуть с подворья, она под каким-нибудь благовидным предлогом мягко, но решительно пресекала такую попытку.

Старания Наины Киевны задержать парня в доме или около него приобрели новый смысл, когда в Луговец заглянул Иван и, горестно вздыхая при виде Феди, но не рассказав ему ничего, передал тётке бланк телеграммы.

«Их ещё кто-то пересылает?!» – изумился Фёдор.

Старушка, прочитав послание, осталась довольна. Спустя день Иван привёз обратно Марфу и Василису, и вот теперь писатель сидел у себя в комнате, время от времени лениво постукивая по клавишам ноутбука, а весёлые голоса трёх сестриц доносились с лавочки у крыльца. Там шёл натуральный марафон по вязанию пёстрых напольных половичков, а также всевозможных шарфов, варежек и шапок. Федя хмурился и прикидывал, сможет ли тихо выбраться в раскрытые окна, и как быстро обнаружится его побег.

Картина в целом вырисовывалась безрадостная. Во-первых, было ясно, что молодёжь в лице Насти и Оксаны, поддерживаемая – или даже прямо подстрекаемая – «этим склочником» (имелся в виду Баюн), нарушила великое множество писаных и неписаных правил, по которым жило здешнее коренное население. За что, разумеется, молодёжь должна была понести наказание («с них ведь и выпороть станется, не посмотрят, что девчата взрослые самостоятельные люди», – с тревогой подумал Федя).

Во-вторых, сам писатель, как лицо постороннее и, следовательно, в соблюдении родственной поруки совершенно не заинтересованное, представлял собой угрозу. Заставить молчать Фёдора уговорами, подкупом или даже угрозами сёстры Киевны то ли не могли, то ли не хотели. А, скорее всего, они просто осознавали бесперспективность подобной односторонней сделки: на руках у парня были все козыри, тогда как у старушек – только добрые намерения и необходимость верить его честному слову.

Это подводило писателя к «в-третьих», а именно: альтернативным способам решения проблемы. Конечно, он ни на секунду не допускал мысли, что его попросту утопят где-нибудь в болоте либо закопают в лесной чаще. Подобное можно было легко проделать в памятный грозовой вечер возвращения. Однако Федя не сомневался, что если уж младшее поколение обладало немалыми силами, то у старшего аналогичных сил должно было иметься куда больше. Значит, они могли заставить писателя забыть обо всём случившемся. Вытравить из памяти, будто их и не было, события последних недель. Сделать окружающий мир таким, каким он был, когда Фёдор поутру, зевая и ворча, выходил из своей квартирки, чтобы сесть на электричку до Дубовежа.