Онлайн книга «Сказки старых переулков»
|
Он ещё что-то говорил, а в виске Аксиньи билась нервной жилкой единственная мысль: десять лет. Семь в действительной службе и потом ещё три года в запасе – так пояснил сердитый писарь, остановленный ею и согласившийся ответить на все расспросы только после перекочевавшего из рук в руки гривенника. Это если не война. А если война – как уж случится. Пока не навоюются. Дни потекли серой мутной пеленой. Среди бесконечного ожидания, будто всполохи молний, всплывали в памяти отдельные события. Как, к примеру, приезжал в лесную сторожку старый граф и, старательно отводя глаза, завёл было речь о том, что, дескать, нанимал-то он в егеря мужа, а разве сможет баба, да мужскую работу… Аксинья смогла. Стрелять её Богдан выучил давно – в лесной глуши всегда пригодится, от зверя так точно, а то и от лихого человека – да и, прожив с мужем два года в похожей на миниатюрный замок сторожке, женщина теперь не хуже него знала егерскую науку. Смуглая, гибкая, в тулупчике, треухе и толстых рукавицах, она напоминала цыганёнка; закинув на плечо ружьё и положив в сумку краюху хлеба, Аксинья на весь день уходила в лес, оставив сынишку свекрови. Солнце ли, дождь, снег – работа ждать не станет, а доброта барская только на том и держится, что «егерьска жонка» свою службу знает. Несколько раз наведывался в сторожку и молодой барич. В отличие от отца, он глаз не отводил, да и руки не сдерживал, а уж на обещания был щедр. С его слов выходило, что у Бомаров всюду родственники и свойственники, чуть не через одного им обязанные, и стоит лишь ему слово сказать, как немедленно вернут из солдатской доли Богдана. А ты, солдатка, будь поласковее, глядишь – и шепну, кому следует. Кончилось бы дело бедою, но однажды в один из таких наездов вошла в сторожку свекровь и, не задумываясь, кто там – граф ли, сам ли государь-император – вытянула прощелыгу по спине суковатой клюкой. С тех пор барич не показывался, а Аксинья всё ждала, что не сегодня, так завтра, выставят их вон, пустят по миру. Ждала, дрожала, пока старушка не сказала невестке с насмешкой: — Как же, сознается он кому, что его бабка выпорола и из дому выставила! Когда же пришли вести о войне, Аксинья и вовсе забыла про всё на свете. Снова ждала, снова дрожала, пока издалека, со свинцово-серых вод северного моря, не долетела весть о том, что в сражении за Уланд корвет «Летучий» пошёл ко дну со всем экипажем. * * * Мелкие волны вскарабкивались на бока гранитных глыб и снова откатывались, создавая непрерывный монотонный рокот. Наполовину обвалившаяся стена бастиона возвышалась почти у самой линии прибоя тяжёлой гнетущей громадой – облицованная гранитом, она сама походила на серовато-красный валун. Позади брошенных укреплений, в просторном дворе с когда-то аккуратной площадкой тренировочного плаца, стояли несколько человек, молча рассматривавшие ряды одинаковых крестов, выстроившиеся, словно солдатские шеренги. — Который? – тихо спросил седой, но ещё крепкий мужчина в штатском платье. Офицер в иностранном мундире было замешкался, но стоявший по другую руку от спрашивавшего бородач уверенно указал рукой на один из крестов: — Этот, ваше благородие. Бородач, как и трое его товарищей, был одет в изношенные лохмотья, в которых лишь с большим трудом можно было угадать матросскую форму. Два года плена – тех, кто уцелел после боя, полумёртвыми снимали с холодных уландских камней – истрепали и бушлат, и брюки, и бескозырку, но на чёрной её ленте всё ещё были видны, хоть и сильно выцветшие, буквы: «Летучий». |