Книга Ночной абонемент для бандита, страница 17 – Любовь Попова

И чем больше проходит времени, тем сильнее страх: а вдруг я никогда его больше не увижу? А вдруг эта ночь останется единственной?

Внутри становится холодно, будто в комнате приоткрыли окно и впустили зимний сквозняк. Я натягиваю на себя одеяло, но холод не уходит. Он сидит во мне — оттого, что я не знаю, жив ли он.

И вот тогда мне впервые приходит мысль:

Если бы он погиб — может, было бы легче. Тогда всё объяснимо. А если он жив и просто не пришёл… значит, я ему не нужна.

От этой мысли хочется кричать, но я только сильнее вгрызаюсь зубами в подушку, давлю крик внутри.

Всю следующую неделю я сдаю экзамены. Выхожу из аудиторий с пустой головой, будто все знания вытряхнули силой, а внутри осталась только одна мысль: он не пришёл. Каждый день я жду, что увижу его силуэт в коридоре института, на остановке, у дверей библиотеки. Но вместо этого — только привычные лица одноклассников, их усталые шутки про билеты и шпаргалки.

По вечерам общаюсь с Катей. Она почти не выходит из дома: сидит на диване, укутавшись в плед, с ноутбуком на коленях. Смотрит сериалы без звука, будто боится громких слов. Иногда мы вместе пьем чай, и я чувствую, как её мир сузился до этих стен. Она всё ещё не смеётся как раньше, и в её взгляде — какое-то новое знание, тяжёлое, взрослое.

— Спасибо, что заходишь, Оль, — часто говорит она, поправляя волосы. — Если бы не ты, я бы вообще забыла, как люди выглядят.

Я улыбаюсь, но сама понимаю: мы обе изменились в ту ночь, только по-разному. Она словно выжата, а я — наоборот, полна какой-то опасной, жгучей энергии, которую некуда девать.

Проходит две недели. В одно тёплое июньское утро я решаю навестить её сама. Беру пакет с фруктами, которые купила на рынке, и иду по знакомой улице. Солнце жгёт плечи, асфальт расплавляется под ногами, а в голове всё крутится одно: а если он жив, почему он не пришёл?

Поднимаюсь по лестнице в её подъезде, чувствую, как сердце снова уходит в пятки — будто жду не её, а его. Смешно.

— А что на учёбе? Экзамены уже кончились? — спрашивает Катя, поправляя плед на коленях.

— Меня завалили на истории искусств, — признаюсь, опуская пакет с фруктами на стол.

— Шутишь? Ты же лучше всех её знаешь. Ты же вечно с Петровичем споришь.

— Ну, очевидно, доспорилась. — усмехаюсь, но внутри до сих пор ком. — Он начал задавать такие вопросы, которых не было в теме. Более того, я откапала информацию о них в старых советских изданиях. Так что… он меня завалил. Понятия не имею, зачем.

Катя округляет глаза.

— То есть ты можешь вылететь с бюджета?

— Кать, а с чего ты взяла, что я на бюджете? — я фыркаю, снимаю ветровку и сажусь рядом. — За меня братья платят.

— Ого, правда? Богатые, что ли?

— Да, — не удерживаюсь и смеюсь, качая головой. — Только не обольщайся: они оба крепко женаты.

— Да я так, просто спросила, — машет рукой. Но глаза у неё хитрые, как всегда. Немного ревности, немного зависти, немного старой Кати, той, прежней, которую я хочу вернуть. Так мне не хватает ее беззаботности.

— И что ты будешь делать с Петровичем?

— Завтра пересдача. И поверь, я подготовилась, — говорю уверенно, но сама знаю, что между конспектами и статьями мысли всё равно соскальзывают. Снова туда. К его глазам. К его губам. К тому, жив ли он.