Книга Ночной абонемент для бандита, страница 178 – Любовь Попова

И что?

Я бы захотела изменить весь путь, если бы знала, где окажусь сейчас?

Мысль эта жжёт изнутри, как раскалённый уголь, заставляя сжиматься в комок от ужаса и странного, болезненного принятия.

Реву, понимая, что нет, нет, и ещё раз нет — слёзы текут ручьями, солёные потоки по щекам, тело сотрясается в рыданиях, руки прижаты ко рту, чтобы заглушить всхлипы, а в груди разрастается тёплое, отчаянное признание.

Я бы ни на что другое не променяла те моменты нашей тёмной ненависти и светлой страсти — вспышки его взгляда, обжигающего, как пламя, прикосновения, грубые и нежные, что оставляют следы на коже и в душе.

Ни на один спокойный день с другим мужчиной. Никогда.

Никогда.

Стираю слёзы ладонью, размазывая влагу по щекам, кожа краснеет от трения, и чищу зубы, паста жжёт язык мятной свежестью, а щётка скребёт с усилием, словно пытаюсь стереть не только налёт, но и всю горечь.

Иду готовить ужин. Ничего сложного, просто салат и стейки из говядины — нож режет овощи с хрустом, зелень шуршит под пальцами, мясо шипит на сковороде, распространяя аромат жареного, смешанный с дымком специй, который наполняет кухню уютом, контрастирующим с моим внутренним хаосом.

Проходит ещё час, ужин уже остывает, пар от тарелок рассеивается, а воздух тяжелеет от ожидания, когда в дверь звонят — резкий, настойчивый звук, эхом отдающийся в коридоре.

Я поднимаюсь со стула на кухне, ноги тяжёлые, как свинец, и замираю на секунду, сердце замирает в груди, дыхание перехватывает, пальцы сжимаются в кулаки.

Последний шанс на отступление. Последний, Оль…

И я не использую его — шаг за шагом иду к двери, пол скрипит под ногами, холод ручки обжигает ладонь.

Рустам стоит на пороге в камуфляжной форме, ткань пропитана потом и пылью, в руках рюкзак, висящий на плече, а на лице несколько застывших капель крови — тёмно-красные, подсохшие, как ржавые следы на щеке и виске, под которыми проступает усталость в глазах.

— Что ты сделал? — спрашиваю шёпотом. Страх сжимает горло, как тиски.

— То, что был должен, — впускаю его внутрь, он проходит мимо, принося с собой запах улицы — дождя, металла и чего-то острого, опасного; закрываю дверь, замок щёлкает тихо, но окончательно, отрезая нас от мира. Страх возвращается, оглушая, как гром, заполняя уши гулом собственного сердца.

— Ты убил его? Убил?! — слова срываются истерично, глаза расширяются, видя его равнодушный взгляд.

— Он угрожал моей женщине, он насмехался надо мной, — он садится на стул, стул скрипит под его весом, и снимает грязные сапоги, шнурки развязываются медленно, оставляя следы грязи на полу.

— И что теперь? Что теперь? Ты же сядешь! Господи, Рустам…

— Ты можешь обеспечить мне алиби. Могут конечно долго таскать по следакам. Но выбор за тобой.

— Ты даёшь мне выбор? Серьёзно? — удивление смешивается с горечью, я смотрю на него, чувствуя, как слёзы жгут глаза.

— Да. Я думаю, мы давно дошли до того, чтобы быть честными друг с другом. — Он встречает мой взгляд.

Я сажусь напротив Рустама, почти падаю на стул. Прямо в коридоре, на холодный пол, скрестив ноги, смотрю в его глаза — они уставшие, с красными прожилками.

— А если не соглашусь, ты сядешь.

— Знаю.

— Это не честно.

— Знаю.

— И на сколько? — Страх сжимает грудь, а дыхание учащается.