Книга Ночной абонемент для бандита, страница 48 – Любовь Попова

А теперь?

Теперь она выставляет себя напоказ, как товар на витрине. От этой мысли внутри всё скручивается в узел, жжёт как кислота.

Я сбрасываю руку Галки, так резко, что она вздрагивает.

Встаю, чувствуя, как в груди всё кипит, как будто кто-то поджёг мне лёгкие.

Ревность — она не просто злость, она как яд, который просачивается в каждую клетку, заставляет видеть картинки, от которых тошнит.

Она там, в Париже, в этом платье, улыбается какому-то придурку, его руки на её талии, его губы у её уха, шепчущие всякую чушь про любовь и вечность.

А она? Она хихикает, как девчонка, забывшая, кто её трахал, кто заставлял кончать, кто лизал ей…

— Рус, в чём дело? — Галя смотрит на меня, её голос тонкий, почти жалобный. — Я что-то не так сделала?

— Не так, — рычу я, сжимая телефон так, что кажется, он треснет. — Всё не так.

Соблазнить эту шлюшку Шаримова было умным ходом.

Она приносит информацию, знает, кто где и что делает. Мне бы делать вид, что я влюблен, чтобы еще сильнее ее привязать, но в голове всё равно торчит эта гребаная библиотекарша.

Я звоню ей, пишу, а она?

Вместо того чтобы ответить, какого хрена она свалила без разрешения, присылает мне это.

Это платье.

Этот взгляд.

«Зато я не скучаю».

Да что она себе позволяет?

Ощутила вкус секса и пошла в разнос? Решила, что может вот так взять и выставить себя напоказ, будто она не моя?

Она в той библиотеке — дрожащая, невинная, с этими огромными глазами, полными страха и желания. Она была моей, полностью, без остатка. Я видел, как она таяла под моими руками, как её голос ломался, когда она шептала моё имя.

А теперь?

Теперь она в Париже, в этом шёлке, который обнимает её тело лучше, чем я когда-либо, и от этой мысли ревность жрёт меня заживо, заставляет хотеть разбить что-то, кого-то, чтобы заглушить этот шум в голове.

— Всё отлично, Галь, — цежу я, натягивая куртку. — Мне идти надо.

— Куда? — она тянется ко мне, но я уже у двери, не оборачиваюсь. — Рустам, ты вернешься?

Куда?

Погонять по улицам, пока не начнёт тошнить от скорости?

Найти пару обмудков и выместить на них эту злость, что жрёт меня изнутри?

Или доехать до библиотеки и разнести там всё к чертям, чтобы она поняла, что не стоит играть со мной?

Я сжимаю кулаки, представляя её в этом платье, как она улыбается кому-то другому, как кто-то другой смотрит на неё, трогает её, думает, что имеет право.

Она была моей тайной — той, кого я прятал от мира. Словно цель, к которой я иду, несмотря на предвзятое к себе отношение. Я брал её, потому что она позволяла, потому что в её глазах я видел отражение своей силы. Но теперь эта сила ускользает, и ревность шепчет, что я теряю контроль. А если я не могу контролировать одну бабу, то как я смогу контролировать своих людей.

Я сажусь в машину — еду в зал.

Меня встречает сонный Иваныч.

— Рус? Ты чего на ночь глядя?

— Дверь открой и вали спать.

— Может тебе чаю сделать?

— Лучше водки. Есть у тебя?

— Этого добра всегда навалом. Проблемы.

— Ничего такого, чтобы я не смог решить. Тащи.

Дверь хлопает за мной, эхо отдаётся в пустом помещении.

Груша висит, как немой вызов, и я бью.

Сильно.

До боли в костяшках, до хруста в суставах.

— Будет. — Удар. — Делать. Всё. Что. Я. Хочу.

Каждый удар — это её лицо, её улыбка, её «Зато я не скучаю», что горит в голове неоном, ослепляя.