Книга Соткана солью, страница 115 – Полина Раевская

Мы двигаемся куда-то, не переставая целоваться.

— Давай, включим свет, – шелестит томной хрипотцой Богдан, спускаясь поцелуями на шею.

— Зачем? – выдыхаю, дрожа от легкой щекотки удовольствия.

— Хочу видеть твои глаза и шептать тебе, как они прекрасны, – прилетает насмешливый ответ. И понятно, что Красавин шутит, дурачится, но меня это ужасно смущает.

— Напиши мне потом поэму, а трахай без вот этого вот.

— Не ворчи, стесняшка. Я не хочу трахать, хочу любить.

Что на это можно ответить? Понятия не имею. Верить в столь пафосную чушь – смешно, да я и не верю, но по венам все равно разливается млечный путь, наполняя тело звездной пылью легкости и предвкушения чего-то долгожданного.

Оно захлестывает, пьянит…

Богдан снимает с меня пиджак, приспускает бретели шелкового топа и алчно припадает к груди. Обхватывает ее ладонями и, будто взвешивая, склоняется и лижет мгновенно напрягшиеся соски, бормоча между делом:

— Охуенные…

“Сиськи” – на сто процентов уверена, что в продолжении должна быть эта вульгарщина, но я просто-напросто распадаюсь в красавинских руках, под его жарким, ненасытным ртом, что становится совершенно все равно. Только бы не останавливался, только бы вот так посасывал, нежно лаская языком мою грудь, пуская разряды тока в кровь, бьющую с размаха между ног яростным, безоговорочным желанием. Желанием касаться, зарываться в короткие волосы на затылке, скользить ладонями под футболкой и кофтой, которые вскоре снимаю, точнее срываю с Красавина, не в состоянии больше терпеть.

У него такие широкие, мускулистые плечи, мощные грудные мышцы… Красивый. Просто неописуемо красивый даже тактильно.

А я? – мелькает запоздало где-то на задворках сознания. Но всякое сомнение безжалостно давит умелый язык, вынуждающий меня всхлипывать и тихонько поскуливать от растекающейся магмой истомы.

Я и не знала, что от стимуляции груди может быть настолько хорошо. Богдан продолжает ласкать ее, не забывая оглаживать ягодицы, сжимать их собственнически, властно, на грани грубости, будто повторяя, как заклинание: “Моя, моя, моя…”

Это будоражит и лелеет мое женское самолюбие. Меня никто никогда так не желал, и от одной только этой мысли становлюсь постыдно-влажной, между ног отчаянно пульсирует и просит.

Будто в ответ с меня слетает юбка, и я сама не понимаю, как оказываюсь голой, разгоряченной задницей на холодном дереве комода, на мгновение приводящим в реальность.

Меня мурашит, и хочется возмутиться, но я забываю, как дышать, стоит Красавину втиснуться мне между ног и, оперевшись на зеркало позади меня, глубоко поцеловать, попутно сдвигая мои влажные трусики в бок и касаясь кончиками пальцев сосредоточения моего желания.

Влажное скольжение, я крупно вздрагиваю и меня прошивает насквозь острым удовольствием, отзывающимся неконтролируемым, протяжным стоном.

— Вот так, – с довольной усмешкой, одобрительно тянет Богдан, а меня трясет. Из горла рвутся пошлые, дикие звуки.

Я мычу Красавину в рот, пока он удерживает меня за горло, мокро обсасывая мой язык и лаская меня пальцами между ног.

Нехватка дыхания, лихорадочная дрожь, истома, граничащая с экстазом. С каждой секундой возбуждение становится все сильнее и сильнее, кажется, еще чуть и эта сладкая пытка кончится, но я не хочу. Мне мало Красавина, его пальцев, нужно больше, сильнее, глубже.