Книга Соткана солью, страница 134 – Полина Раевская

Вопрос, добавляющий еще больше смятения в душе.

“Да боже, долго он там еще?!” – измерив вдоль и поперек комнату, замираю раздраженно у окна. Все эти десять минут я бегала взад-вперед и пыталась понять, что дальше. Катастрофы, конечно, не случилось, но настроение испорчено, и надо как-то это исправлять.

Богдан извинился, теперь моя очередь. Пусть я права в сути своей претензии, но все же то, в какую форму она была облачена – перебор и даже оскорбление. Красавин ни разу не дал мне повода думать, что у него есть другие женщины, а накладывать на него образ Долгова – в корне неправильно и несправедливо, так что надо извиняться.

С этим у меня, конечно, большие беды. Признавать свои ошибки я не то, что не умею, просто получается так топорно и косноязычно, что думаешь, лучше бы молчала дальше. Но сейчас это, определенно, не выход.

Походив еще пару минут, настраиваясь, втягиваю с шумом воздух и иду-таки с повинной. В конце концов, мне так-то тоже нужно в душ и собраться, если предложение поехать вместе еще в силе.

Стремительным шагом направляюсь в ванную, но из зала доносится смех Красавина и голос Лалички, что мгновенно заставляет меня притормозить и обратиться в слух.

Не то, чтобы меня что-то напрягало или вызывало подозрения, Богдан совершенно не заинтересован в соплюхе, как в женщине, да и женщину там не видит, но оставить без внимания происходящее, особенно, после выходки Лалички – извините.

Я из принципа обязана испортить момент этой сопле. Она же там вроде подарок какой-то собиралась дарить – вот и заценим.

Будто благословленная вселенной на сию задумку, на пороге гостиной оказываюсь, аккурат, в тот момент, когда Красавин надевает какой-то зеленый, явно собственноручно-связанный Лаличкой, свитер на голый торс, на который девчонка пялится, чуть ли ни капая слюной.

И я ее, конечно, понимаю: с влажными после душа волосами, в одних спортивных штанах стопроцентно без нижнего белья, судя по абрису крепких ягодиц, Богдан выглядит не просто полуобнаженным, а волнующе, притягательно нагим. Такая дикая сексуальность и красота мужского, тренированного тела, не оставит равнодушной ни одну женщину. Эта сила и мощь будоражит на совершенно примитивнейшем уровне. И я считываю с юного, абсолютно бесстыжего личика все Лаличкины желания, пока она нагло пожирает глазами моего мужчину.

Вот ведь маленькая дрянь!

Меня так бесит ее наглость, что, когда слышу кокетливое “Ну, как?”, столь же бесцеременно вхожу в зал, как она секунду назад пялилась и с елейной улыбкой заявляю:

— Очень мило, правда, рукава коротковаты, но ничего страшного, все равно для Лос-Анджелеса бесполезная вещь.

То, как Лаличка гаснет прямо на глазах выглядит печально и вместе с тем отзывается приятным удовлетворением, правда, длится оно ровно одну секунду, а в следующую, будто удар под дых, раздается холодное:

— Выйди отсюда.

Переведя взгляд на Богдана, едва сдерживаю ошарашенный смешок. Смотрю во все глаза в это побледневшее с ходящими ходуном желваками, непоколебимое лицо, и просто не верю своим глазам.

Он серьезно сейчас вот так при Лаличке взял и выставил меня за дверь?

— Что, прости?

— Ты слышала, не заставляй меня повторять, – прилетает мне очередное жесткое, унизительное. Открываю рот, чтобы сказать что-то резкое, но краем глаза замечаю едва приподнявшиеся в триумфальной усмешке уголки губ Лалички, и тяжело проглатываю все то острое, что крутилось на языке, вспарывая себя изнутри.