Книга Соткана солью, страница 137 – Полина Раевская

Сейчас бы включить свое “удовлетворенное самолюбие”, забронировать номер где-нибудь в Рице, а ближе к вечеру улететь домой и встретить этот год, как и все предыдущие, в одиночестве с разбитым сердцем, но какая-то глупая надежда и неизживающее себя “неудобно как-то”, словно пригретая на груди змея, жалит, отравляя ядом нерешительности.

Мне обидно, мне злостно, досадно и вместе с тем страшно. Страшно, что, если сейчас уйду, то Красавин уже не станет возвращать. А без него…

Стоит вспомнить свою жизнь “до”, и хочется завыть. Чувство свободы, искренней радости мелочам, спонтанности, страсти, простоты самой основы жизни, оказывается, вросли за эти недели так сильно, как сильно отталкивали в самом начале знакомства. И эта, только-только почувствовшая вкус, Лариса с целой зарождающейся вселенной внутри, теперь просто понятия не имеет, как вместиться обратно в рамки покинутой планеты.

Но, видимо, как-то придется, ибо все это в любом случае ни к чему, дальше только больнее.

Стерев слезы, настраиваюсь на неудобный разговор с Верой Варламовной, в который раз сетуя, что изначально не настояла на гостинице. Расстраивать старого человека в канун Нового года совершенно не хочется, но и остаться только, чтобы всем вокруг было спокойнее – не выход. Я так делала на протяжении двадцати лет и знаю, что ни к чему доброму не приведет.

Собрав чемодан, оглядываюсь, проверяя, не забыла ли чего и, заметив на стуле черную худи от Валентино, сама не понимаю, зачем-то беру и зарываюсь в нее лицом. Внутри все сжимается, а в горле встает колючий ком, стоит только почувствовать терпкий запах. Запах моей радости, комфорта и безопасности. Глаза начинает жечь, и я тут же раздраженно отбрасываю кофту обратно, втягиваю с шумом воздух и не могу сдержать смешок.

Что вообще творю? Что за дикость?

Покачав головой, с сожалением осматриваюсь вновь, запоминая этот простой, но уютный интерьер в оливково-бежевых тонах с массивной деревянной кроватью в центре, где целых два дня была счастлива.

Потравив себе душу еще пару минут, подхватываю чемодан и выхожу в коридор.

Но не успеваю и шага сделать, как входная дверь открывается рывком и на пороге застывает всклоченный Красавин. Без шапки, в расстегнутой куртке на голый торс, с покрасневшими от мороза щеками и горящим, лихорадочным взглядом, который мгновенно опускается на чемодан. Его лицо тут же бледнеет, приобретая еще более жесткое выражение. У меня внутри все начинает дрожать.

Не успеваю сориентироваться, как Богдан в два счета преодолевает расстояние между нами и, обдав меня морозной свежестью вперемежку с ароматом своего парфюма, забирает из моих вмиг ослабевших рук чемодан.

Глядя, как он, молча, идет с ним обратно в спальню, у меня возмущенно открывается рот, но я так ничего и не произношу. Публичных разборок на сегодня, определенно, достаточно.

Перед глазами тут же вспыхивает сцена в гостинной, и я будто снова стою оплеванная перед торжествующей соплей, и такая ярость накатывает.

— Какого черта? – врываюсь в спальню фурией и, не рассчитав силу, с грохотом захлопываю дверь, но Красавин и бровью не ведет.

Бросив чемодан, застывает посреди спальни и смотрит на меня пристально с чем-то таким надрывным, отчего весь мой запал мгновенно угасает. Смотрю на его сбитые в кровь руки и голый торс под расстегнутой курткой, и не знаю, что сказать.