Книга Соткана солью, страница 139 – Полина Раевская

— Она так сказала? – изумленно уточняет Богдан, видимо, пребывая в святой уверенности, что его Лаличка – божий одуван.

— Именно. Твоя “бедная девчонка” такая милая, что стерве в моем лице пришлось сильно постараться, чтобы не ответить ей в том же любезном тоне. Уж прости, что не сдержалась, когда она откровенно жрала тебя глазами, но спасибо, что дал ей убедиться в ее озлобленных, ревнивых суждениях. Думаю, ты сделал ей невероятный подарок на Новый год, показав, что я – действительно ничего не значащий эпизод, который можно выставить из комнаты. Надеюсь, ты рад осчастливить свою "бедную младшую сестренку”? Впрочем, что я спрашиваю, она ведь твой близкий человек, это я – какая-то ревнивая сука. А с сукой можно не церемониться, верно?

Я растягиваю губы в ядовитом оскале, только губы трясутся, и слезы вновь медленно расчерчивают на щеках дорожки.

Богдан тяжело сглатывает и опускает взгляд.

— Прости! Я не пытаюсь оправдаться, просто хочу, чтобы ты поняла мое видение этой ситуации, а она выглядела неприглядно, как глумление на волне плохого настроения и злости на меня, а это, как ни крути, несправедливо по отношению к человеку, который не причем, поэтому мне и сорвало планку. Но я не предпочитал ее тебе, я просто не терплю несправедливость и…

— А я несправедливая, – обрываю его, потому что теперь включается, наконец, самолюбие. Самолюбие, требующее быть для своего мужчины той, что вопреки всему и всем, даже, если за вот это обостренное чувство справедливости, принципы и просто за то, что он вот такой – замечательный, я его и… подпустила к себе так близко. – Так что отдай мне чемодан и не терпи.

— Не отдам, – качает он головой с таким спокойствием, будто все уже решено, что меня подстегивает язвить еще больше.

— Что вдруг? Я же сука, стерва и эгоистка со скверным характером.

— Да, – вдруг соглашается он, ошарашивая меня, и безапелляционно припечатывает. – Но ты – моя сука, дроля. И я буду с тобой. Ты, я и твой стервозный, скверный характер.

У меня перехватывает дыхание, и сердце будто проваливается куда-то, потому что нынешнее “дроля” звучит совсем не “недотепой”, и это вызывает очередные слезы, однако, мой стервозный, скверный характер дает о себе знать.

— Как лестно. Только поправочка: я не твоя, Богдаша, и это мне решать, будешь ли ты со мной или нет.

Он усмехается и подходит вплотную. Скользит сверху вниз обжигающе-горящим взглядом и, наклонившись, тихонько заявляет, касаясь губами краешка уха:

— Конечно, ты решаешь, дроля, я просто, как твой мужчина, сделаю так, чтобы это решение совпало с моим.

Меня бросает в сладкую дрожь, но я не подаю вида.

— Неужели? – отзываюсь подначивающим шёпотом и, отзеркалив усмешку, ядовито добавляю. – Уволишь Лаличкину мать и запретишь им появляться в доме бабушки?

На несколько секунд повисает оглушительная тишина. Богдан отстраняется и смотрит на меня пристально с яркими субтитрами : «Ты сейчас серьезно?».

И почему-то это его выражение лица, не осуждающее, но явно неприятно-ошарашенное, делает вызов действительно серьёзным, ибо самолюбие и растоптанная гордость требуют чего-то посущественнее красивых слов.

И да, я знаю, как это звучит и выглядит. Ну и пусть! Я не стану корчить из себя невинную ромашку. Кому не нравится, «чемодан, вокзал, нахуй», как говорится! Я такая – какая я есть.