Книга Соткана солью, страница 42 – Полина Раевская

И да, конечно, прощу. Поплачу, пообижаюсь сама с собой, а потом забуду, не требуя ничего взамен. Но это невыносимо больно, сколько ни напоминай себе, что материнство – битва, победить в которой, увы невозможно.

— Ты слышишь, Лар? – доносится нетерпеливый голос Долгова. Вздыхаю тяжело и устало произношу:

— Давай, я перезвоню тебе позже. Сама пока еще ничего не поняла.

— Что значит “не поняла”? Ребенок с нихуя что ли психанул и погнал на тебя? – опять этот требовательный тон.

— Гонор поубавь, Долгов! С Настенькой своей будешь так разговаривать!

— Лара, – вкрадчиво предупреждает он не нарываться, но я сейчас в том состоянии, что в гробу видала его предупреждения.

— Я уже сорок лет Лара, – отрезаю раздраженно. – Если так обеспокоен, позвони сыну, и пусть он сам расскажет, какая ему шлея под хвост вдарила.

— Нормально девки пляшут.

— Нормально! Короче, все, мне идти надо! – ставлю точку в этом бестолковом обмене любезностями. Рассказывать Долгову, в чем корень проблемы, если честно, неловко. Да и почему я, в конце концов, должна? Что я вообще такого сделала?

Поход с Красавиным в подсобку, конечно, выглядит со стороны сомнительно, но я там, в отличие от некоторых, не трахалась под запись на потеху всей стране.

Оправдание, безусловно, в глазах сына сомнительное, но… Впрочем, нет никаких “но”. Бедные наши дети: папа – самодур и маму – единственную константу, – понесло непонятно, куда.

— Все, давай, перезвоню позже, – собираюсь уже сбросить вызов, но Долгов, конечно же, должен оставить последнее слово за собой.

— Ну, конечно, кто бы сомневался, ты же не ты, если с тобой можно выстроить адекватный диалог, – бросает он напоследок, выводя меня окончательно.

— Именно, Сереж, так что иди на хер!

Я-таки сбрасываю вызов и со всей дури швыряю сотовый на диван. Телефон отскакивает и падает с грохотом на пол, но мне абсолютно все равно, я бы тут все к чертям собачьим разнесла, сопровождая погром ором во всю глотку, чтобы хоть ненамного ослабить эту рвущую на части смесь из бешенства, раздражения и чувства тотальной несправедливости. Но, увы, непозволительная роскошь при сыне.

Хорошая мать так себя не ведет. Хорошая мать проглатывает озлобленное “забери меня от этой позорной мамаши”, безжалостно давит, заталкивая на самое дно клокочущую обиду и, утерев без остановки текущие слезы, идет мириться со своим ребенком.

— Сынок, открой, пожалуйста, давай поговорим, – аккуратно постучав в закрытую дверь, прошу, как можно мягче, но в ответ тишина. – Дёничка, я понимаю, ты расстроен и обижен, но поверь, что бы ты ни услышал, это все неправда. Я просто…

Договорить не получается, тишину взрывает тяжелый рок. Ор Тилля Линдеманна проезжается по моим натянутым нервам наждачкой и пробуждает зверя, жаждущего крови.

С удовольствием бы снесла эту проклятую дверь и провела с сыном воспитательную беседу. Никогда не била своих детей, но сейчас кажется, что очень даже зря.

Нет, я все понимаю: зол, возможно, унижен насмешками, но это не повод вести себя с матерью по-свински.

Полночи сижу под дверью в надежде перехватить сына, если он пойдет на кухню, но Денис не выходит. Музыка продолжает горланить на весь дом, а я, перекипев, чувствую лишь опустошение и желание уснуть, и больше не проснуться.