Книга Соткана солью, страница 69 – Полина Раевская

— Я вообще-то на каблуках, – демонстрирую свои черные мюли на пяти сантиметровых “рюмочках” от Маноло Бланик. Да и вообще мой темно-синий, деловой костюм в полоску от Вивьен Вествуд для прогулок по пляжу вряд ли годится, даже если декольте приталенного пиджака довольно откровенно, а юбка с игривым разрезом от бедра.

— Не ворчи, неженка, на руках тебя понесу, если боишься ножки замарать, – ничуть не впечатлившись, отмахивается Богдан и, натянув на кепку капюшон толстовки, протягивает мне руку.

Представив, как мы коллоритно будем смотреться рядом, едва не озвучиваю очередное “фи”, но тут же мысленно себя одергиваю: “ Да Господи- Боже, прекрати! Даже для тебя это запредельный уровень душноты!”.

И казалось бы, с чего? А вот поди, разберись. Как уже говорила, мое умение выражать собственные эмоции можно смело использовать в качестве пособия “как делать не надо”, плюс, наверное, что-то еще такое подсознательное вылазит: боязливое, оборонительное, готовое найти сто одну причину, чтобы оставаться отстраненной.

И я вроде бы уже дала себе зарок, что продолжения не будет, а все равно ершусь, шиплю и упираюсь пугливой кошкой, которую того и гляди искупают. Хотя может, оно и к лучшему: боксерик быстрее поймет, с кем имеет дело и, наконец, забьет на свои непонятные хотелки.

— Ну, пошли, – игнорирую его руку, понимая, что с таким настроем вряд ли из прогулки выйдет что-то хорошее, но что мне с собой сделать?

Это только на пьяную голову и в лихорадке эмоций все всегда легко, а вот так – сплошная неловкость. И почему нельзя быть вечно пьяным?

Словно в ответ на мои мысли Богдан ухмыляется и, неожиданно подойдя вплотную, заключает мое оторопевшее лицо в ладони.

— Вредина, – шепчет он с улыбкой и, на миг замерев в миллиметре от моих губ, проводит по ним кончиком языка, отчего перехватывает дыхание и, сердце, будто перестает биться.

Растерявшись, не знаю, что сказать, сделать. Глупо хлопаю ресницами и возмущенно открываю рот, не в силах осознать такую беспардонность. Долгов не в счет, он был мужем и многие его выходки воспринимались через призму супружества. Боксерик же чужой, а все равно плевать хотел на личные границы.

Наклонившись, целует. Медленно, вплетая пальцы в мои спутанные бризом волосы, ласково гладя затылок и мой язык своим, заставляя поплыть.

Поцелуй Красавина на сей раз другой. Не тот, что укус и ожог, не выстрел злости, не взмах клинка задетого самолюбия. Нет. Настоящая нежность, патока, бархат, томление, от которого все мое показное недовольство и спесь рассыпаются в пыль.

Ее сразу же уносит в океан, и я не выдерживаю, отвечаю: толкаюсь навстречу языком и едва сдерживаю стон от прошибающего насквозь томительно-сладкого удовольствия, чувствуя мимолетную улыбку на пухлых губах, которые тут же жадно втягивают мой язык и начинают ритмично посасывать.

Задрожав, хватаюсь за широкие плечи, боясь упасть, голова кружится и меня слегка ведет, но сильные руки тут же обхватывают за талию и прижимают к себе так плотно, так крепко, что бросает в жар и из перехватившего спазмом горла рвется что-то неконтролируемое.

Собственный стон режет слух, и становится так стыдно, что я тушуюсь. Пытаюсь сомкнуть губы, отстраниться, но Богдан не позволяет. Подхватывает меня, отчего я теряю мюли и, спустя пару шагов, впечатав в дверцу машины, целует глубже, лижет губы, с оттяжкой всасывая, местами задевая зубами и тут же проходясь по этому месту языком. Горячие ладони сползают на ягодицы и с силой сжимают, гладят, мнут. Так нагло, развязно, собственнически. Красавин вплавливает меня в свое разгоряченное, возбужденное тело и глухо мычит, показывая, что это нормально, что ему тоже нравится, что он тоже хочет.