Книга Это по любви, страница 110 – Рина Райт

Покровская отходит от блондина на полшага, но прижимает букет к груди, словно щит. И этот жест почему-то бьёт сильнее, чем если бы она просто сказала “не подходи”.

Жёлтое платье делает её такой живой, яркой — и от этого ещё больнее: она выглядит так, будто может смеяться и дышать. Без меня. Будто я больше не часть её воздуха.

Подхожу на расстояние пары метров, на блондина даже не смотрю, все моё внимание только ей.

— Привет, Ника, — произношу. — Домой совсем не торопишься.

И в ту же секунду понимаю, как это звучит: не как “привет”, а как предъявление. Будто я имею право спрашивать, куда она торопится и с кем. Будто я вообще имею право сейчас что-то требовать.

В голове я хотел сказать другое.

Хотел сказать: “Прости. Я всё исправлю. Я идиот”.

Но вместо этого выдаю гребаный укол — и ненавижу себя за это. За то, что даже сейчас, когда мне нужно быть тактичнее, из меня первым делом лезет собственник.

Ника смотрит прямо. В её глазах я не вижу теплоты, а лишь недоумение.

Не ожидала, что появлюсь снова в её жизни. Серьезно?

От этой мысли хочется рассмеяться. Громко. Потому что это полный бред.

Я усмехаюсь про себя — коротко и криво.

И я вижу, как Покровская тут же собирается: расправляет плечи, чуть приподнимает подбородок. Взгляд мгновенно становится колючим, режущим. Как будто она прямо на глазах надевает броню — привычную, проверенную.

И меня это одновременно бесит и заставляет чувствовать себя виноватым. Потому что это я снова сделал её такой. Не Глеб. Не Оля. Только я.

— Добрый вечер, Никита, — отвечает сухо, подчеркнуто официально. И тут же, будто специально, добивает: — А что? Я девушка свободная.

Свободная, блядь.

Это слово ощущается как удар в солнечное сплетение. Внутри вспыхивает злость — горячая, тупая, животная. Не на неё. На себя, на эту ситуацию, на то, что я вообще довёл до момента, когда она имеет право произнести это вслух — спокойно и так уверенно.

— Мы не расставались, — вырывается у меня резче, чем я планировал. — Ника, мы не расставались, — делаю ударение, будто интонацией могу поставить точку.

Я произношу это не потому, что реально верю в какой-то юридический статус наших отношений. Я говорю так, как говорит мужчина, который не готов признать потерю. Как человек, который привык держать и не отпускать. И как идиот, который думает, что личная встреча способна стереть месяц разлуки, молчания и предательства.

Ника чуть приподнимает бровь. На секунду в уголке губ мелькает ответная усмешка — не весёлая, а ледяная. Такой я у неё раньше не видел. Я видел её разной — упрямой, растерянной, злой, дрожащей от страха и от возбуждения — но вот такой никогда.

Словно она прошла стадию обиды и перешла в стадию принятия — а значит, и решений. И это пугает меня сильнее, чем любая сцена. Потому что сцена — это эмоция. А решение — это точка.

А не готов ставить точку в наших отношениях.

— Мы расстались в тот момент, когда ты решил сидеть на двух стульях, — произносит слишком спокойно. — Я не соглашалась на твои новые условия.

Каждое слово — как гвоздь. Я заслужил. Знаю. Но от этого не легче.

Я делаю шаг к ней. Неосознанно. Рефлексом. Хочу сократить дистанцию, потому что если между нами два метра, значит я не могу починить это руками. А я привык чинить руками: прижать, обнять, поцеловать, закрыть вопрос телом — как будто кожа и дыхание способны вернуть то, что разрушили решения.