Книга Это по любви, страница 53 – Рина Райт

Одежда — простая, удобная: джинсы, светлая рубашка, волосы в хвост. Никаких драматических платьев, никаких «посмотри, что ты потерял». Сегодня не про него. Сегодня — про мои границы. На запястье часы — чтобы видеть, как тикает время, и оно — моё. На губы — бальзам без цвета.

Перед выходом останавливаюсь в прихожей у зеркала. Лицо ровное, голос внутри — тоже, почти.

Столица давно гудит. Машины, разговоры, кто-то смеётся в телефоне, стук каблуков о плитку. Я выбираю идти пешком. Короче — на две остановки. Каждое «шаг — вдох — выдох» выравнивает мысли, как гребень воду. По пути покупаю воду. Холодный пластик упруго пружинит под пальцами.

Возле кафе я останавливаюсь на секунду. Сквозь стекло вижу внутренний зал: белые чашки, зелень в кашпо, бариста машет молочной пеной. И его. Сидит у окна, как всегда выбирает крайний столик. Ровная спина, пальцы сцеплены на столе, чашка рядом нетронута. Он уже ждёт.

Дверь звенит чуть громче, чем я готова. Пара голов оборачивается. Я снимаю очки, прячу их в сумку.

Три шага. Два. Один.

Почти автоматически ставлю бутылку на стол, кладу телефон экраном вниз рядом — как символ: он не будет между нами сейчас. Сажусь, чувствую прохладу дерева под ладонями. Спина прямая, подбородок не слишком высоко, ровно.

— Привет, — говорю я, и удивляюсь, что голос не дрожит.

— Привет, — отвечает он.

Во рту у меня на секунду становится сухо от знакомой интонации — с прицеленным вниманием, как всегда, когда пытается считать чужую реакцию до запятой.

Я отмечаю детали: у него синяк на скуле — свежий, резкий, в зеленоватом оттенке под кожей, с тонкой полоской подсохшей крови у губы. Вчерашнее. Справедливо. Его рубашка выглажена идеальнее, чем нужно днём. Часы на запястье — старые, любимые.

Мы смотрим друг на друга, и между нами звук зала расслаивается на фон.

Мысли разбегаются, потом снова собираются в точку: я вспомню, что хотела сказать, когда придёт время. Сейчас достаточно того, что я здесь. Не выбрала ни крик в чате, ни истерики. Выбрала прийти. Это, оказывается, тоже действие.

Я вдруг замечаю свои руки — ладони лежат на столе спокойно. Ещё минуту назад они дрожали. Теперь нет.

Официант приносит меню и оставляет его на краю стола. Мы к нему не прикасаемся. Мне не нужен ни кофе, ни десерт. Хочу поговорить и поставить точку. В груди ещё отзывается недоверие: он прислал ссылку, выбрал наше прежнее место, написал про встречу наедине — без посторонних. Я фиксирую эти детали как служебные пометки, стараясь не включать эмоции.

Он чуть подаётся вперёд — знакомый жест перед началом разговора. Я поднимаю на него глаза и неожиданно понимаю: страх отступил. На его место выходит ясность. У меня есть право не соглашаться, не оправдываться и не играть по навязанным правилам. У меня есть завтрашний день и следующая неделя, когда я буду стоять перед комиссией и говорить о работе и выводах. Это моя жизнь. А он — лишь эпизод. Громкий, болезненный, но уже прошедший.

Я слегка сдвигаю стул, удобнее упираюсь ногами в пол. Ровный позвоночник — ровные слова. Глеб ловит движение и улыбается углом губ — знакомая улыбка человека, который думает, что всё «как раньше». Но я знаю точно, как раньше больше никогда не будет.

Делаю глоток воды, чувствуя, как освежает горло. Смотрю ему в глаза. И в этой тишине, ещё до первого слова, вдруг слышу собственное сердце — ровно, без срывов. Это, наверное, и есть то новое, что во мне родилось. Мне не надо быть громкой, чтобы быть слышной.