Книга Цветы эмиграции, страница 117 – Нина Ким

Лора смотрела на нового отца с таким недоумением, что он махнул рукой и стал пробираться к выходу. Давно ушли гости. В полутёмной комнате сидели на одной стороне Вальтер с Эдвардом, на другой – Ботагоз с девочками. Лора дрожала и икала. Она пила большими глотками холодную воду, глубоко дышала, задерживая дыхание, но икота не проходила. Вальтер подошёл к ней, мягко взял из её рук стакан с водой и сказал:

— Пойдём наверх, покажу что-то.

Лора испуганно посмотрела на него, ещё раз икнула и встала с дивана. Подумала и шагнула к Вальтеру.

На чердаке включили свет, осмотрелись и подошли к большому сундуку; однажды Лора уже видела его, даже добралась до содержимого.

Крышка, опоясанная железным обручем, со скрипом стала открываться, обнажая содержимое. Тогда Лора искала карнавальные костюмы, думала, что они спрятаны в сундуке.

— Здесь лежат вещи твоей мамы, моей сестры. – Вальтер на минуту задержал дыхание и продолжил. – Она скончалась при родах, когда ты появилась на свет. Твою маму звали Розой. Роза Ган. Когда она умерла, мы удочерили тебя, чтобы ты не попала в приют.

— А где был отец? Мужчина, с кем ты ругался сегодня?

— Мы никак не могли решиться сказать тебе правду, боялись, – сказал Вальтер, не ответив на вопрос.

Лора смотрела на него глазами, полными ужаса. Один вечер перевернул её жизнь с ног на голову. Что делать со всем этим, она пока не знала. Вальтер повернулся к ней спиной и спустился вниз по лестнице, по-старчески шаркая тапками.

Сколько времени прошло, она не знала. Тем, кто находился внизу, казалось, что время застыло. Застыло оно и для Лоры.

В первом дневнике она прочитала дату: мама была моложе, чем она, когда сделала первую запись. Только разница в том, что та девочка была совсем одна. Для Лоры не было вообще закрытых дверей: она купалась в любви и тепле семьи, которая каждую минуту была с ней. Они с Эдвардом даже игру придумали: плаксивое лицо у обоих, выпрашивают у родителей что-нибудь.

— Ты мужчина, не надо кукситься.

А Лоре шли на уступки. Получается, что она отняла у Эдварда нечто, принадлежащее ему.

Целая стопа тетрадей, исписанных убористым почерком, буквы в некоторых местах расплылись, наверное, от слёз.

Лора взяла в руки тетради и медленно спустилась к тем, кто ждал её.

Подошла к ним и сказала:

— Я спать, поздно уже.

Рано утром, когда едва забрезжил рассвет, она закрыла последнюю тетрадь.

Достала новую и крупным почерком написала: «Цветы эмиграции», подумала, зачеркнула и написала «Две линии эмиграции».

Лора читала, плакала и повторяла: «Моя бедная мамочка!» Под дневниками лежали газеты, обветшалые, потрёпанные на сгибах.

На первом газетном снимке мужчина и женщина держали плакат с надписью: «Нас не пускают на Родину!» Рядом дети заглядывали в объектив. Шаловливый мальчик и девочка, худая, белокурые волосы заплетены в две косички. Она крепко зажмурила глаза и держалась за локоть женщины в сером.

У всех испуганные лица, как будто их вытолкнули насильно вперёд и они ничего не понимают. На втором снимке другой газеты те же лица. Девочка широко раскрыла глаза и отчаянно смотрела в объектив.

Лора изучала лица, возвращалась к первому снимку, где худая девочка закрыла глаза от страха.

Вырезки из газет со статьями. Их было много. Похожие друг на друга, кричали о семье из Советского Союза, которой грозила смертельная опасность. Много часов Лора сопоставляла историю семьи своей матери с политическими поворотами в пору холодной войны. А вот ещё одна фотография, сделанная на фоне ночного костра. Крепко обняв друг друга, стоят девушка с парнем, похоже, это ее родители. Лора читала дневник матери. Она проживала вместе с ней грустные дни и жалела её.