Книга Душа без признаков жизни, страница 235 – Софи Баунт

— К-кто?

— В девяностые годы врагов у меня было много. Слишком много… За поступки нужно платить самому, но за мои — заплатила твоя мать. А когда ты рассказал Люси эту чушь, она сама пришла ко мне и заявила, что сын считает меня убийцей. И не кого-то там, а его собственной матери. Такого цирка я, конечно, еще не видал. Не знаю зачем, но я сказал ей правду. И не представляю, как ты разнюхал о наших с Люси отношениях. — Отец закрыл глаза и покачал головой, по традиции отгоняя любые эмоции на лице. — Прости меня. Я горжусь, что ты встал на другой путь. Ты куда лучше меня. Только… чем бы ни занимался, не забывай: либо ты играешь, сынок, либо сам войдешь в игру пешкой. Не расслабляйся. Как это произошло со мной.

Дан потушил сигару в пепельнице и вышел из комнаты.

Стас закрыл лицо.

Сколько он себя помнит, отец не отвечал на вопросы о матери. Более того — запрещал спрашивать. Где ее искать, Стас тоже не знал. Попытки что-то узнать у других ничего не дали. Виола просто исчезла. Навсегда.

— Не злись на отца за то, что он скрывал это. От твоей матери избавились очень... жестоко. Я помню тот день, когда мы ее нашли. Дан чуть не свихнулся от горя, а он не любит показывать слабость, Стас. Тем более перед сыном, — сказал Ждахин и похлопал его по плечу. — Постарайся понять.

Ждахин вышел следом за Даном. Стас остался один. Он всегда предполагал, что мать мертва и винил в этом отца.

Он и виноват. Ее убили из-за него.

Упираясь лицом в потные ладони, Стас думал лишь об одном: скольким еще людям отец успел загубить жизнь? Делают ли грехи отца плохим человеком самого Стаса? У него ведь есть выбор... Или нет? Он попробовал представить себе выражение темных глаз Дана при виде убитой Виолы и решил, что они походили на выпученные черные глаза тарантула. Поэтому Стас завел паука? Метафора сладкой власти над отцом.

Пальцы сдавили остаток тлеющей сигары в труху. Теперь удушала не пропахшая дымом комната, глотку обхватил не враг, а раскрасневшуюся кожу обжёг не огонь. Стасом овладел гнев.

Опираясь о спину кресла влажной ладонью, он нащупал пол под пятками и отправился в кабинет отца, с трудом удерживаясь на разъезжающихся ногах, запирая слезы за личиной ярости.

Дан прибывал один в своем кабинете. И когда Стас ворвался, — захлопнув за собой дверь так оглушительно сильно, что темное стекло задребезжало, — отец медленно вздохнул. Подумать только! Этот важный кусок льда продолжал спокойно стоять у секретера и водить пальцем по названию старых папок.

Ударив носком по столу, Стас закричал со злобой, от которой трясся:

— Как ты можешь жить, зная, сколько дерьма натворил? Да как ты сам себя выносишь?!

Отец одарил его недолгим взглядом, помолчал, стирая ладонью пыль с полки, затем тихо спросил:

— Знаешь, почему я каждое утро стою на балконе и пью кофе?

Стас зафыркал.

— Потому что любишь пить кофе на балконе?

— Нет. Я пью кофе, смотрю вниз и размышляю. Если сегодня вечером я спрыгну отсюда, насколько быстро я умру? — Дан поправил заточенный кинжал на стене. — Сделать ли эту кружку кофе последней? Тогда мне не придется мучиться от воспоминаний, не придется страдать от бессонницы и не придется видеть перед глазами твою убитую мать... Я не хочу жить. И не ценю жизнь других по этой же причине. Но я всё еще жив. Знаешь почему? Потому что я не могу бросить своих детей. Вы единственное, что я создал хорошего, единственное, чем дорожу. И я сделаю — всё... Всё, что смогу, чтобы уберечь вас от таких же дерьмовых людей, как я.