Книга Волаглион. Мой господин. Том 2, страница 29 – Софи Баунт

Поднимаюсь на второй этаж. Холодный воздух плохо протопленного коридора остужает пылающее лицо. Дохожу до комнаты Сары. До соседней. Берусь за ручку. Стоп. Точно... ключ. С трудом попадаю в отверстие. Прокручиваю. Щелчок. Дверь отворяется: медленно так... противно скрипя. Вновь темнота. И еще кое-что. Странное мычание.

Я не один?

Судорожно выискиваю, где включается свет. Сгребаю пальцами паутину. Да где же он?! И почему нет ни одного окна? Какой идиот проектировал этот дом?!

Слышу скрежет мебели о паркет, замираю, ожидая возможного нападения, но в ответ — мычание.

Тянусь вверх. Вдоль стены. Нахожу выключатель. Какой кретин сделал кнопку почти в двух метрах от земли? Клянусь, я готов задушить проектировщика дома! Из могилы достать и убить его!

Свет озаряет пространство. И чудовищную картину...

Посередине комнаты — два стула. На них — спинами друг к другу — два человека. Связанные. Две пары широко раскрытых глаз вонзаются в меня.

Стены — в крови… и мебель — в крови… кожа пленников — в крови. Я вспоминаю слова Макса и Висы. Веселье в полночь.

Вот они…

Подарки.

На миг я чувствую настоящую радость — до меня доходит смысл Сареных слов. Она завуалировано попросила освободить пленников. Сара! С чего бы? У нее появилась совесть?

Картина передо мной жуткая. Веревки. Выпученные глаза. Серые тряпки во рту. Рыдающая девушка. Лошадинолицый мужчина: весь в крови, стонет и мычит.

— Не дергайтесь, я… я попробую вас освободить, — успокаиваю пленников.

Я дергаю веревки. Крепко связаны. Надо найти нож. И побыстрее! Сколько я не пытаюсь, узлы развязать не могу.

Со лба пленников струится пот. Они моргают и недоверчиво, но с надеждой, смотрят на меня. Я не вынимаю тряпки из их рта. Велика вероятность, что один из них закричит. Шок — состояние непредсказуемое. А если они закричат, прискачет Виса.

Чем же разрезать веревку?

Мужчина с искривленным носом ели-ели бьет меня ступней по колену и кивает влево.

Я оглядываюсь. Дубовый стол с ящиками. Видимо, там что-то есть. Пять бесконечных минут уходит на то, чтобы выпотрошить содержимое стола. И ничего. Склянки, спички, тетрадь, пуговицы, карандаш, ремень, даже чей-то носок. Но мне ведь нужно нечто острое. Или…

Достаю спичку из коробка́. Чиркаю. Застываю, вглядываясь в трепещущий язык пламени. Мне приходит только одно решение. И оно им не понравится. Однако вариантов нет. Надо пробовать.

Возвращаюсь к пленникам. Подношу горящую спичку к веревке. Веревка чернеет. Процесс слишком медленный. Почему она так плохо горит? Обугливается, но не рвется.

Беру новую спичку... обжигаю мизинец… коробок выскальзывает, падает. Черт!

Девушка брыкается. Видимо, надеется, что веревки будет легче разорвать.

Не хочется подпалить на них одежду. Есть подозрение, что черные балахоны, которые на них надеты, из хлопка. Я знаю, как горит этот материал. С жарким интенсивным пламенем. Наблюдал, как рукава одного деда загорелись в тот момент, когда он сковородку переставлял на другую конфорку. Дед вспыхнул, точно одуванчик в печи. Кофта его — из хлопка — сгорела очень быстро. Итог: тяжелые ожоги. Он умер в больнице на следующий день.

Можно будет претендовать на премию Дарвина, если я их не спасу, а сожгу.

Кривоносый мужчина хрипло вопит. Точнее, пытается. Рот-то закрыт. Сложно сосредоточиться в такой обстановке. Времени нет. Я тороплюсь.