Книга Волаглион. Мой господин. Том 2, страница 62 – Софи Баунт

— Твоя наглость не имеет границ. — Сара захлопывает талмуд, резко появляясь из-за спины. — Какого дьявола ты здесь забыл?

Рыжие локоны растрепаны; на шее торопливо бьется жилка; сияющее красное платье слегка перекручено — соблазнительный вырез бедра переместился ближе к другому соблазнительному месту, заставляя мой взгляд опускаться туда снова и снова.

Паскудство! Ну почему мое тело так феерично реагирует на ведьму?

Проклятая Сара! Ненавижу!

Махаю головой. Не о том я думаю.

— Как ты могла не сказать, что моя душа будет уничтожена?! — без прелюдий ору.

Сара впадает в ступор, затем как ни в чем не бывало спрашивает:

— А что бы это изменило? Сказать и смотреть, как ты крушишь дом? Мне оно надо? Не надо.

Задыхаюсь от возмущения.

— Серьезно?! Меня хотят стереть с лица реальности! Душу сожрать! Это охренеть, сколько бы изменило в моей голове!

— Вот именно, что только в голове. Ты бессилен, Рекси.

Сара высоко задирает подбородок, окидывая меня ледяным взглядом.

— Не лги мне! Неужели ты сама не хочешь избавиться от этого ублюдка?! Ты могущественная ведьма!

Медальон с когтями изумрудно-пульсирует в такт книге. Сара закатывает глаза, выдавая свое любимое:

— Ты не поймешь, Рекс. — Поправляет платье, замечая мой щупающий взгляд ниже пояса. — Не настолько могущественная. Не могу я помочь. Не могу! И сколько еще ты будешь уничтожать мои вещи? — Глаза Сары плавятся, она в невероятно падшем состоянии. — Что тебе картина-то сделала? Когда ты успокоишься? Смирись! Тебе не спастись. Никому не спастись.

Только сейчас замечаю в ее руке сломанную рамку с изображением трех девочек.

— Смирись? Ты предлагаешь мне сдаться? Вот как? Ох, да ты совсем меня не знаешь, детка. Говоришь, следила за мной с рождения? Какая ложь! Ты появлялась всего несколько раз, чтобы убедиться, что я жив. Не хотела наблюдать, как я росту, да? Хотела сохранить равнодушие. Чтобы потом не страдать муками совести, когда меня кокнешь.

— Не начинай.

— Да, речь не об этом. Ты ведь не знаешь и о том, что творил мой отец, верно? Не знаешь, как я сбежал из дома. Ты ни черта обо мне не знаешь. А я тебе расскажу... почему нет? Давай садись поудобнее, крошка.

— Может, успокоишься, наконец-то?

Злость одолевает одновременно с потребностью прижать ведьму к стене и сорвать с нее гребаное платье.

— Мой отец был монстром, — выдыхаю я. — Настолько отвратительным, что напугать меня Волаглионом тебе не удастся. Ты не представляешь, что мне пришлось пережить и увидеть. Он издевался не только надо мной; у себя в сарае он карал атеистов, подбирал всяких наркоманов и алкоголиков и издевался над ними, возможно, кто-то из них этого и не пережил. Так что поверь: не демоны самые страшные чудовища, а те, кто считают себя святыми, кто в глубине души жаждет могущества и получает его, унижая других.

— Сочувствую твоему детству, но если тебе просто хочется поорать, то в другой раз, — она отмахивается, но я хватаю ее за локоть.

— Волаглион, Платановый бульвар, ты — это возвращение к прошлому. К истокам. Я спасся от отца, спасусь и от демона. Пусть ты давно сдалась, но меня никто здесь не удержит.

— Это не одно и то же.

— Я сбегал из дома одиннадцать раз. Отец всегда ловил меня, вплоть до того раза, когда я все-таки удрал. Но присядь-ка и представь. — Обхватываю ее предплечья и силой сажу на пьедестал. — Представь девятилетнего мальчика, сбежавшего из дома, ночующего на улице, пешком идущего на вокзал в соседний город, в страхе, что отец поймает его. Он бежит, чтобы сесть там на автобус и уехать к человеку, который может его спасти. К дяде. Пять дней он добирается к нему. К единственной надежде. Добирается только для того, чтобы его вернули отцу. Ведь дяде его не отдадут. Для всех — его отец святой. Для всех, кроме него. И как бы мальчик ни умолял, никто не поможет. Дядя смог вырвать его из рук отца в шестнадцать. Мальчик добился своего. Выжил. И морально, и физически.