Книга Переводчица для Босса, страница 37 – Никки Зима

— Региш, ты отвечаешь за кадровую политику у себя в департаменте логистики. Вот и отвечай. Кстати, какого хрена самосвалы до сих пор в Питре на таможне стоят? Мы там нехилые деньги за пользование таможенным складом платим.

— Ой-ёй-ёй… Какой у меня строгий босс! — жеманничает Регина, — ну выпишите мне штраф, мой генерал.

Она касается туфелькой моей ноги под столом.

— Перестань. Кстати, у нас завёлся крот. Ты не знаешь, кто стучит Бессеребрянникову?

В первое мгновение её глаза начинают бегать, но во второе она уже берёт себя в руки и спрашивает:

— Что значит, крот? Уж не хочешь ли ты сказать…

Сижу я напротив Вани и чувствую, как мой мозг потихоньку превращается в экологически чистый компост.

Мальчик Ваня уже сорок пять минут — я засекла! — читает мне лекцию о раздельном сборе мусора.

Не просто рассказывает, а вещает, с таким видом, будто открывает мне великую тайну мироздания.

— …и вот, представьте, Лада, — говорит он, и его глаза за стеклами очков горят фанатичным блеском, — если бы каждый гражданин нашей страны осознал важность правильной утилизации пластиковых крышечек, мы бы смогли сократить выбросы углекислого газа на…

Я уже готова сократить выбросы углекислого газа, задержав дыхание до посинения, лишь бы это скорее прекратилось.

Чтобы отвлечься, я изучаю его лицо. Мимика без единой доли иронии или сомнения. Настоящий фанат своей темы. Хорошо, хоть не пьёт.

Наконец, он замолкает и берёт в руки меню. Процесс изучения длится дольше, чем моя защита диплома.

Он перечитывает каждую строчку, шевелит губами, а потом его лицо вытягивается от неподдельного ужаса.

— Зверские цены! — вырывается у него шёпот, полный праведного гнева, — за порцию салата «Цезарь» можно купить десять килограммов овощей и две недели питаться полезной клетчаткой!

Он заглядывает в свой кожаный портмоне, доставшийся, я уверена, в наследство от дедушки, и тяжело вздыхает.

— Лада, — говорит он, принимая вид человека, предлагающего разумный компромисс, — я думаю, нам стоит проявить умеренность. Давайте закажем… вот этот салат «Греческий». Он самый доступный по цене и, несомненно, полезный.

Мне становится так стыдно, что щёки пылают, будто я только что пришла с мороза в хорошо натопленный дом.

В голове проносится мысль: даже в кабинете у Сухорукова, под его ледяным, уничтожающим взглядом, когда осколки той злополучной вазы разлетались по мраморному полу, мне не было настолько неловко.

Тогда была злость вперемешку с неловкостью. А здесь — тихий, всепоглощающий стыд. Хочется исчезнуть, раствориться, провалиться под этот скрипучий паркет.

— Знаете, Иван, мне надо… в дамскую комнату, — выдавливаю я и, не глядя на него, устремляюсь к спасительной двери с пиктограммой юбки.

Стою у зеркала, смотрю на своё перекошенное от стресса лицо и понимаю: я не могу туда вернуться.

Я не переживу ещё один час лекций о прелестях компостирования и унизительного жевания «Греческого» салата. Решение созрело давно: я сбегу.

Прямо сейчас. Чёрный ход. Или через окно. Неважно!

Делаю глубокий вдох, выхожу из уборной и… натыкаюсь на Ваню. Он стоит в коридоре с таким озабоченным видом, будто поймал меня на попытке угнать унитаз.

— Лада! Я вас нашёл! — говорит он, и в его голосе слышна лёгкая паника. — Мы не можем так просто уйти! Там шампанское…