Книга Король моей школы, страница 100 – Лисса Джонс

Матвей играет на публику. Бросает на неё взгляды. Мои пальцы сами сжимаются в кулаки.

Он смотрит на неё, как… Я не могу объяснить, что это. Он явно не влюблен в нее, как парень в девчонку. Это что-то еще.

Делаю глоток. Кола ледяная: отвлекает от того, как его пальцы «случайно» касаются её руки, когда они подходят к припеву.

Вокруг шепчутся. Кто-то хихикает. Пара девиц у барной стойки явно пришла посмотреть на «этого красавчика». Но когда Аврора берёт высокую ноту — они все взрываются улюлюканьем и подпевками. Даже бармен перестаёт звенеть бокалами и засматривается на сцену.

Аврора закрывает глаза. Забывается. Словно её нет здесь — она где-то там, где только музыка и свет.

Не дышу.

Видел её злой. Видел напуганной. Видел, как она кусает губу, когда врёт. Но такой — раскрытой, беззащитной, по-настоящему живой — никогда.

И тут Матвей всё портит. Он встаёт слишком близко. Кладет руку ей на плечо. Подмигивает залу — и я чувствую, как во рту появляется вкус железа. Я прикусил щеку.

Он делает это специально. Но потом —о, чудо— она отстраняется. Легко, почти незаметно, но чётко. И продолжает петь, даже не взглянув в его сторону.

Я ухмыляюсь. Стакан в моей руке запотевает. Музыка бьёт по барабанным перепонкам. А где-то за ребрами что-то щёлкает.

Она великолепна.

Я думал, что софиты и сцена — мое. Так жестко я еще не ошибался.

Аврора

Час! Целый час пролетел, как одна минута! Мы пели, и пели, и... Боже, я не помню, когда последний раз чувствовала такое пьянящее счастье!

Кровь стучит в висках, сердце колотится, будто пытается вырваться из груди. Ладони горят, ноги ватные, но я — на вершине мира!

Я сделала это!

Сцена подо мной еще вибрирует от последних аккордов. В ушах — оглушительный гул аплодисментов, крики «Браво!», чей-то восторженный свист. Но все это так невообразимо далеко, будто я погружена в воду.

У меня получилось! Получилось-получилось-получилось!

Матвей что-то кричит вслед, а я даже не оборачиваюсь. Ноги несут к краю сцены, к единственному человеку, без которого сегодня бы ничего не вышло!

Мы двигаемся синхронно, словно читаем мысли друг друга. Всего одна крошечная секунда — и Фил у края сцены. Его руки тянутся ко мне. Широко раскрытые, надежные, приглашающие прыгнуть. И без тени сомнения я почему-то прыгаю.

А он ловит. Кружит. И я лечу!

Ноги отрываются от пола, худи немного задирается, но Фил держит не за талию, а за бедра, не давая ткани уползти вверх. Я чувствую, как его мышцы напрягаются, удерживая мой вес, и от этого осознания что-то сладко сжимается внизу живота.

И, кажется, лечу я не на его руках, а на встрепенувшихся от счастья крыльях.

— Это было лучше, чем выступления перед садовыми гномами! — Его голос гремит прямо в ухо. Горячее дыхание обжигает шею. Хочу сказать что-то в ответ, что-то дерзкое, смешное, но... Внезапно осознаю.

Я — в его объятиях. Буквально. Добровольно.

Это мои руки сейчас обвивают его шею. Это его ладони плотно охватывают мои бедра, а большие пальцы лежат прямо под изгибом ягодиц, там, где заканчивается край платья. Это мы… сейчас? В этом моменте?

Ой, блин, Ава… Нехорошо-нехорошо-нехорошо!

Мы больше не кружимся. Фил смотрит на меня. Его глаза — темные, почти черные в полумраке бара, — горят чем-то неуловимым. В уголках губ играет та самая ухмылка, но сейчас в ней нет привычной дерзости. Только напряжение.