Книга Король моей школы, страница 105 – Лисса Джонс

Незаметно бросаю взгляд на Фила: грязная куртка, старый фингал, грязные волосы на затылке и немного странная походка. Он прижимает руку к животу.

Да. Я бы сделала что угодно, чтобы только не позволить этому повториться.

— Замерзла?

И это он спрашивает. Он, который сейчас открывает мне дверь в машину, а я стою в его худи и расстегнутом пуховике. Он, который бормочет что-то про грязь в салоне, как будто это хоть сколько-то важно.

Я не отвечаю. Машу головой отрицательно. Залезаю в машину. Пока он обходит, снимаю пуховик, кидаю назад. Ищу в сумке пачку салфеток.

Фил заводит двигатель. Я смотрю в окно, но вижу не улицу, а его падающее тело.

Снова.

Удар в живот. Выдох. Падение.

И снова.

Кровь на костяшках. Хрип. Тень над ним.

И снова.

Мир плывет перед глазами. Кажется, мы трогаемся. Я не понимаю, двигаемся ли мы на самом деле или это просто дрожь, сотрясающая изнутри. Адреналин отступает, оставляя после себя пустоту и ужасающую мысль: его снова могли избить. Из-за меня.

Сжимаю в руках пачку салфеток. Челюсть сводит так сильно, что боль отдает в виски. В горле — огромный, колючий ком, и я...

— Ава?

— Останови. — Голос срывается. Плотину прорывает. Слезы. Горячие, горькие, неконтролируемые. Они текут по щекам, капают на скомканные салфетки. — Остановись, пожалуйста...

Машина притормаживает, съезжая в крайне правый ряд. Пустое место прямо перед запрещающим знаком. Разворачиваюсь к нему всем телом, но тут же понимаю, что не могу вымолвить ни слова.

Беру его руку за запястье — уже теплую, грязную, в царапинах и ссадинах — и начинаю протирать ладонь. Кровь. Грязь. Синяки.

— Прости... — шепчу, но слезы льются еще сильнее, капают на его кожу, смывая грязь. — Прости...

Выбрасываю салфетку под ноги. Достаю чистую. Руки дрожат так сильно, что получается не с первого раза. Поднимаю голову. Дрожь от пальцев передается в самое сердце, когда я осторожно касаюсь его лица.

— Не щиплет?

Чистая салфетка скользит по его скуле, смывая небольшие следы грязи. Фил замирает. Не отстраняется. Не шутит. Просто смотрит.

Я провожу салфеткой по его лбу: он закрывает глаза — всего на секунду — и я вижу, как его ресницы дрожат.

— Фил...

Подушечка моего большого пальца касается синяка у правого глаза. Он не морщится, но его рука накрывает мою — крепко, тепло, бережно.

— Хватит.

Но это не «хватит, остановись». Это «хватит, не плач». Не знаю как, но я понимаю его, даже когда он не находит слов. Я киваю, просто слезы не слушаются. Они горячие, солёные, бесконечные. Фил стирает их большим пальцем.

— Это просто царапины.

Рыдания вырываются с такой силой, что я не успеваю их сдержать. Дверь распахивается. Холодный питерский воздух бьёт в лицо.

Всё.

Руки прижимаются к лицу, но слёзы текут сквозь пальцы.

Горят желтым фонари вдоль Невского проспекта. Неспешно под неожиданным легким снегопадом катятся сверкающие автомобили. Люди проходят мимо: кто-то оглядывается, кто-то спешит дальше.

А я плачу и не могу остановиться. Потому что это не просто царапины. И в тот раз это были не просто синяки.

Его руки. Сильные. Тёплые. По-взрослому надежные. Обхватывают меня, прижимают к груди так крепко, что чувствую каждый удар его сердца.

— Тш, — голос прямо у уха, губы касаются виска. — Хватит. Ну, ты чего? Адреналин отпустил?