Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 102 – Екатерина Мордвинцева

Он развешивал гирлянды из разноцветных флажков, старательно закреплял их, чтобы они не упали при первом же порыве ветра. Расставлял стулья в саду, прикидывая, где будет удобнее всего гостям. Проверял, надежно ли закреплена новая детская качеля, наш общий подарок Льву, которую мы выбирали вместе, споря о безопасности и дизайне. Мы перемещались по дому, как две реки, текущие в одном русле, понимая друг друга с полуслова, с полувзгляда.

В какой-то момент наши пути пересеклись на кухне. Марк пришел за скотчем, а я как раз ставила торт в духовку, переживая, чтобы он не осел.

— Пахнет раем, — сказал он, обнимая меня сзади за талию и прижимаясь подбородком к моему плечу. Его дыхание щекотало кожу, а руки были твердыми и надежными.

— Надеюсь, на вкус будет так же, — я расслабилась в его объятиях, чувствуя знакомое тепло и ту самую надежность, которую он когда-то едва не утратил в моих глазах. — Знаешь, я волнуюсь, как никогда раньше перед презентацией самого крупного проекта. Хочу, чтобы все было идеально.

— Не волнуйся, — он повернул меня к себе, и его глаза смотрели на меня так серьезно и глубоко. — Все будет идеально. Потому что главное уже есть. — Он указал пальцем сначала на меня, потом на себя, а затем потянулся к радионяне, откуда доносилось ровное, спокойное дыхание спящего Льва.

Мы стояли так несколько минут, молча, просто слушая это дыхание и треск дров в камине, который Марк растопил утром, чтобы в доме было еще уютнее. И в этой тишине, такой наполненной и мирной, мое старое, до конца не зажившее нутро шевельнулось, выпустив на свободу давний, иррациональный страх.

— Я иногда все еще ловлю себя на мысли, — тихо начала я, глядя на язычки пламени, плясавшие за жаропрочным стеклом, — что боюсь. Что это сон. Такой яркий, такой реальный, что больно. И что вот-вот я проснусь одна, в тишине, и окажется, что все это рухнуло, рассыпалось в прах.

Марк не стал сразу меня перебивать пустыми утешениями или говорить, что я глупости говорю. Он знал, что эти страхи — часть нашей общей истории, шрамы на нашей памяти, которые еще иногда ноют, напоминая о прошлых ранах.

— Я тоже, — признался он так же тихо, и в его голосе не было стыда за эту слабость. — Особенно когда все слишком хорошо, слишком мирно. Когда вот так сидишь вечером, и в доме пахнет пирогом, и слышно, как сын сопит в своей кроватке. Но потом я смотрю на тебя. На него. И вспоминаю, сколько всего нам пришлось преодолеть, какие бури пережить, чтобы оказаться вот здесь, в этой самой точке. И понимаю — мы уже не те люди, что можем легко это разрушить. Мы строили этот наш мир слишком долго, слишком осознанно и слишком дорогой ценой, чтобы позволить ему рухнуть.

Я обернулась и посмотрела ему в глаза. В них не было и тени былой самоуверенности, за которой он когда-то прятал свои сомнения, или, наоборот, той вины, что отравляла наши первые попытки примирения. Была лишь спокойная, зрелая уверенность человека, который прошел через огонь и знает цену тишине и домашнему очагу.

— Ты права, это не сон, — сказал он, словно читая мои мысли. Его рука легла на мою щеку, ладонь была теплой и шершавой. — Это наша реальность. Самая что ни на есть настоящая. И мы заслужили каждую ее секунду. Каждую крошку от этого торта, каждую слезинку счастья, каждый мирный вечер.