Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 104 – Екатерина Мордвинцева

* * *

Стол, накрытый в саду, буквально ломился от угощений. Было шумно, весело и немного хаотично — ровно так, как и должно быть на настоящем, живом, детском дне рождения, где главное не идеальный порядок, а сияющие глаза ребенка. Лев, восседая на своем высоком стульчике, с важным и немного удивленным видом пробовал все, что ему предлагали заботливые руки гостей, но явное предпочтение, разумеется, отдавал сладкому фруктовому пюре и кусочкам банана, от которых он причмокивал от удовольствия.

Но настоящей кульминацией, тем моментом, который, я знала, навсегда останется в моей памяти, стал, конечно, торт. Когда Марк, с торжественным и гордым видом, вынес его из дома — огромный, трехъярусный, бисквитный, залитый белоснежной глазурью и украшенный разноцветными макарунами и одной-единственной синей свечой-единичкой, — воцарилась та самая, замирающая тишина, нарушаемая лишь щелчками фотоаппаратов и смартфонов.

— Раз, два, три! — скомандовал Егор, выступая в роли главного распорядителя.

Лев, с помощью папы, который бережно поддерживал его за спинку, сдул свечу. На его личике застыло самое настоящее, неподдельное удивление, смешанное с восторгом, когда маленькое пламя погасло, а все окружающие его взрослые, такие большие и важные, вдруг дружно захлопали и закричали «Поздравляем!». Он оглядел всех широко раскрытыми, сияющими глазами, и мне показалось, что в этот миг он действительно понял, пусть и неосознанно, что все это море любви, улыбок и внимания — все это для него. Только для него.

И в этот самый миг, сквозь толпу гостей, сквозь общее ликование, я поймала взгляд Марка. Он смотрел не на сына, а на меня. И в его взгляде, в этих знакомых до боли глазах, которые видели и мои слезы, и мое отчаяние, и теперь видели мое счастье, было столько любви, благодарности, безмерной нежности и какой-то почтительной гордости, что у меня перехватило дыхание, и мир на секунду поплыл. Это был взгляд человека, который не просто нашел свое счастье, а выстрадал его, выковал в испытаниях и который теперь больше никогда, ни за что на свете, его не отпустит.

* * *

Гости, уставшие, но довольные, постепенно разошлись, унося с собой кусочки торта, немного общей усталости и много-много настоящей, искренней радости. Наш дом, еще несколько часов назад бывший эпицентром шумного веселья, погрузился в блаженную, глубокую тишину, нарушаемую лишь мерным, убаюкивающим посапыванием Льва, который, обессиленный немыслимым количеством впечатлений, заснул мгновенно, едва его голова коснулась подушки, крепко сжимая в маленькой ручке нового плюшевого льва от Даниила.

Бардак на кухне и в гостиной был, без преувеличения, царский — горы немытой посуды, следы от маленьких липких пальчиков на стеклах дверцы террасы, разбросанные игрушки, обрывки упаковочной бумаги. Но убирать его, приводить все в порядок сейчас, сию минуту, не хотелось совершенно. Казалось, что любое движение разрушит эту хрупкую, драгоценную ауру прошедшего праздника, этого совершенного дня.

Мы с Марком, словно по молчаливому согласию, вышли в опустевший сад и уселись за столом, укутавшись в один большой, мягкий плед. В руках у нас дымились кружки с травяным чаем с мятой и ромашкой. Воздух был прохладным, по-настоящему осенним, чистым и прозрачным, он пах дымком от костра, догоравшего в камине, и едва уловимой сыростью, предвещавшей ночной дождь.