Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 106 – Екатерина Мордвинцева

Мы заново, будто заново научились ходить, открыли для себя радость любви — не легкомысленной, страстной и слепой, как в юности, а глубокой, осознанной, взрослой. Той, что строится не на вспыхнувшей страсти, а на прочном, выверенном фундаменте доверия, уважения, прощения и ежедневного, осознанного выбора — выбирать друг друга снова и снова, каждое утро, несмотря ни на что, вопреки всему.

— Я счастлива, Марк, — прошептала я, и в моем голосе, таком тихом в вечерней тишине, не было ни капли сомнения или фальши. — По-настоящему. Так глубоко и так спокойно, как не думала, что смогу быть счастлива никогда в жизни, особенно после всего, что было.

— Я тоже, Машуля. Я тоже. До самого конца.

И в глубокой, бархатной тишине нашего осеннего сада, под начинающий накрапывать редкий, шепчущий дождик, под мерный, убаюкивающий стук его капель по крыше и листьям, это простое, почти детское признание звучало громче любых самых пафосных клятв и обещаний. Оно было итогом. Итогом нашего долгого, извилистого, трудного и такого ценного пути. И одновременно — самой лучшей, самой светлой и самой многообещающей точкой отсчета для нашей новой, настоящей, общей жизни.

Марк

Золотое сияние ранней осени заливало наш сад, превращая каждый лист в маленькое произведение искусства. Воздух, чистый и прохладный после ночного дождя, пьянил ароматами влажной земли, увядающей листвы и дымка от далекого костра. Я медленно раскачивался на широких садовых качелях, прочно встроенных в просторную веранду нашего дома. Это было мое самое любимое место для утренних раздумий.

На моих коленях, прижавшись ко мне всей тяжестью своего сонного тельца, дремал Лев. Ему только исполнилось два года, и в его облике уже без труда угадывались черты будущего мужчины — мой упрямый подбородок, мамины густые ресницы, тенившие сейчас его щеки. В его маленькой, но уже сильной руке был зажат истрёпанный резиновый утенок — ветеран бесчисленных веселых баталий в ванной, верный спутник и утешитель. Я смотрел на него, на этот живой комочек моего счастья, и чувствовал, как по мне разливается знакомое, теплое, безоговорочное чувство полноты бытия. Оно было тихим, глубоким, состоящим из простых, но бесценных вещей: из тяжести доверчиво спящего ребенка на руках, из утренней симфонии птичьего хора в саду, из терпкого, обжигающего запаха свежесваренного кофе, который доносился из приоткрытой двери.

Дверь на веранду скрипнула, нарушая умиротворяющую тишину, и в проеме показалась Маша. На ней был мой старый, растянутый университетский свитер, в котором она утопала с головой, а в руках она бережно несла две большие кружки с дымящимся напитком. Увидев нас, она улыбнулась, и все ее лицо озарилось тем самым, безмятежным светом, который стал для меня главным маяком в жизни. В ее глазах, таких же глубоких и ясных, как это осеннее утро, читалось то же самое, выстраданное и закаленное спокойствие.

— Спят? — тихо спросила она, присаживаясь рядом на качели и осторожно, почти благоговейно проводя ладонью по спутанным утренним волосам Льва. Ее пальцы на мгновение задержались на его теплом затылке.

— Только что сдался, — так же тихо ответил я, принимая из ее рук желанную кружку. — Боролся до последнего, как и полагается Льву Левцову.