Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 51 – Екатерина Мордвинцева

Он больше не спрашивал, можно ли ему что-то сделать. Он просто делал. Починил скрипящую ступеньку на крыльце. Повесил кормушку для птиц и каждое утро наполнял ее зерном. Однажды я нашла в своей комнате новый, очень дорогой альбом по флористике — ту самую книгу, на которую я когда-то смотрела в магазине, но не купила, считая это излишней роскошью.

— Это ты? — спросила я его за ужином.

Он кивнул, отведя взгляд.

— Ты как-то упомянула, что он тебе нравится. Я подумал… для вдохновения.

Он слушал. Он действительно слушал меня. И это было опаснее, чем любые слова и извинения. Потому что против слов можно было выстроить стену. А против этих маленьких, ежедневных доказательств его внимания — стена постепенно начинала рушиться.

Как-то раз, листая этот альбом, я наткнулась на фотографию ивы, склонившейся над водой. И вспомнила. Вспомнила, как мы сразу после свадьбы поехали в небольшое путешествие и нашли такую же иву на берегу лесного озера. Мы сидели под ней целый день, ничего не говоря, просто слушая шелест листьев и плеск воды.

Вечером я не удержалась и рассказала ему об этом.

— Помнишь то озеро?

Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнуло узнавание.

— С рыжим котом, который пришел к нам выпрашивать бутерброд? — улыбнулся он.

— Он был не рыжий, а полосатый! — поправила я, и мы оба рассмеялись. Смех прозвучал непривычно и свежо, как первый глоток воды после долгой жажды.

В тот вечер, перед сном, он не сразу ушел. Он постоял в дверях, глядя на меня.

— Спасибо, что вспомнила, — тихо сказал он. — Я боялся, что все хорошие воспоминания стерлись.

— Нет, — честно ответила я. — Не стерлись.

После того как дверь закрылась, я еще долго лежала без сна, перебирая в памяти другие счастливые моменты. Они были. Их было много. И они были настоящими. Как и та боль, что пришла потом. Одно не отменяло другое. И в этом был самый сложный пазл, который мне предстояло собрать.

* * *

Марк

Она заговорила о наших общих воспоминаниях. Это был прорыв. Настоящий, не приукрашенный. Я ловил каждое ее слово, каждый взгляд, как голодный.

Я понял, что не могу просто ждать, сложа руки. Нужно было действовать, но не напором, а тихой осадой. Я начал с малого. Однажды утром я поставил на поднос с завтраком не ромашку, а маленький, нераспустившийся бутон розы из нашего сада. Она ничего не сказала, но бутон простоял в вазочке на ее тумбочке до самого вечера.

Я рискнул на большее. Вспомнив, как она любила музыку, я настроил старый проигрыватель, что стоял в гостиной, и нашел на антресолях нашу старую коллекцию виниловых пластинок. Вечером, когда она спустилась, в доме тихо звучал тот самый джазовый альбом, под который мы танцевали на нашей первой годовщине.

Она остановилась на пороге гостиной, прислушиваясь.

— Откуда ты это достал? — удивилась она.

— Нашел на чердаке. Помнишь, как мы его искали полгода в каждом антикварном магазине?

— Помню, — она медленно вошла в комнату и села в кресло, закрыв глаза. — Он такой же теплый.

Я не предложил ей танцевать. Это было бы слишком. Я просто сел напротив и смотрел, как она слушает музыку, и видел, как по ее лицу разливается спокойствие. Может быть, даже что-то вроде счастья.

В тот момент я понял, что готов на все, чтобы это выражение стало постоянным на ее лице. Даже если для этого мне придется оставаться просто тенью, просто слугой в этом доме. Лишь бы она была счастлива. Лишь бы наш ребенок родился в атмосфере мира, а не войны.