Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 65 – Екатерина Мордвинцева

«Нет, — подумала я. — Еще нет».

Когда на следующий день совет сработал и арест со счетов сняли, он привез мне мороженое. Целый килограмм. Мы сидели в гостиной среди бумаг, и он смотрел на меня так, словно ждал, что я растаю вместе с пломбиром.

— Спасибо, — сказала я деловым тоном. — Хорошая стратегическая находка с твоей стороны.

Его лицо на мгновение помрачнело, но он быстро взял себя в руки.

— Это не стратегия, Маша. Я просто хотел сделать тебе приятное.

— Спасибо, — повторила я и встала. — Я устала. Пойду отдохну.

Уходя, я чувствовала его взгляд на своей спине. Он не сдавался. И в этом была его сила. Но и моя слабость. Потому что где-то глубоко внутри я уже начинала тонуть в этом упорном, терпеливом внимании. И это пугало больше, чем любая ссора.

* * *

Марк

С каждым днем мы все ближе подбирались к Терещенко. Цепочка вывода денег прояснялась, часть средств удалось заблокировать. Бизнес-кризис медленно, но верно отступал. Но кризис в моем доме — нет.

Маша помогала мне. Ее ум был невероятно острым, ее интуиция — поразительной. Но между нами стояла невидимая стеклянная стена. Я мог касаться ее только взглядом. Словами, касающимися работы. Любая попытка перейти на личное встречала вежливый, но непреодолимый отпор.

Как-то вечером, разбирая документы, она вдруг замерла и положила руку на живот. Лицо ее озарила улыбка — та самая, настоящая, которую я не видел целую вечность.

— Что? — спросил я, затаив дыхание.

— Ничего, — она тут же поймала себя и сделала лицо невозмутимым. — Просто малыш пинается.

Мое сердце упало и взлетело одновременно. Он пинается. Наш сын. И она улыбнулась. Но не мне. Просто жизни внутри нее.

— Можно? — я не удержался и протянул руку.

Она посмотрела на мою руку, потом на мое лицо. В ее глазах мелькнула борьба. Длилась она, наверное, секунду. Но для меня показалась вечностью.

— Ладно, — наконец кивнула она.

Я опустился на колени перед ней и осторожно, как святыню, прикоснулся ладонью к ее животу. И почувствовал. Сильный, уверенный толчок. Слезы подступили к горлу. Я поднял на нее глаза, полные надежды.

Но она смотрела куда-то поверх моей головы, и улыбка уже сползла с ее лица.

— Да, сильный, — сказала она ровно. — Надо будет сообщить врачу на следующем приеме.

Она аккуратно отодвинула мою руку и встала.

— Я пойду. Уже поздно.

Я остался сидеть на полу среди разбросанных бумаг, с ладонью, все еще хранящей тепло ее тела и отзвук того толчка. Он был так близко. Наш сын. И она. И все же бесконечно далеко.

Но я не сдавался. Не мог. Потому что в тот миг, когда я почувствовал под ладонью жизнь, которую мы создали вместе, я понял — я буду бороться за них. До конца. Сколько угодно.

* * *

Маша

Зима вступила в свои права окончательно. Оранжерея была достроена и превратилась в мое главное убежище. Здесь, среди зелени и тишины, я могла дышать свободно. Здесь до меня не долетали ни запах его одеколона, ни звук его голоса, полного невысказанных просьб.

Дела его шли на лад. Угроза банкротства миновала. Он снова стал тем уверенным в себе Марком Левцовым, каким я знала его раньше. Только теперь в его уверенности не было прежней надменности. Была какая-то новая, взрослая твердость. И это… раздражало. Потому что противостоять ему, когда он был слаб, было проще. Теперь же он был как скала. Непоколебимый. Терпеливый.