Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 70 – Екатерина Мордвинцева

Но в этих разговорах было что-то целительное. Мы заново учились быть друг с другом. Без страсти, без боли, без обид. Просто два человека, идущие рядом по хрустящему снегу.

Как-то раз мы увидели на скамейке пару пенсионеров. Они сидели, укутанные в плед, и молча пили чай из термоса, глядя на замерзшее озеро. Они не разговаривали, но между ними была такая глубокая, молчаливая близость, что у меня сжалось сердце.

Марк, кажется, почувствовал то же самое. Он посмотрел на них, потом на меня. И ничего не сказал. Но в его взгляде было столько тоски и нежности, что я отвернулась, чувствуя, как по щеке ползет предательская слеза.

Мы шли обратно молча. У самого дома он остановился.

— Спасибо, — сказал он. — За эти прогулки.

— Не за что, — пробормотала я, глядя на свои ботинки.

— Нет, — он мягко положил руку мне на плечо. Первый раз за долгие недели. — Это очень много. Для меня.

Его прикосновение было теплым и легким. Оно не требовало ничего. Просто было. И я не отстранилась. Потому что в тот момент, глядя на тех стариков, я поняла: я хочу именно этого. Не страсти, не огня. Этой тихой, молчаливой близости. Умения просто быть рядом. Пройти весь путь. До конца.

Я подняла на него глаза.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Не останавливайся.

Он не спросил, что я имею в виду. Просто кивнул, и его глаза наполнились такой глубокой, бездонной благодарностью, что у меня перехватило дыхание.

— Я не остановлюсь, Машуля. Никогда.

И я поверила ему. Окончательно и бесповоротно. Потому что за эти недели он доказал это не словами, а каждым своим поступком, каждым взглядом, каждым терпеливым днем ожидания. Лед тронулся. И на душе стало и страшно, и невероятно светло.

Марк

Она сказала «не останавливайся». Эти два слова стали для меня кислородом, после месяцев пребывания под водой. Я не стал менять свое поведение — никаких резких движений, никаких попыток ускорить события. Но теперь в наших прогулках, в вечерних чтениях появилась новая, едва уловимая нота — не надежды, а скорее предвкушения.

Я начал обустраивать детскую. Не скрывая этого, но и не привлекая лишнего внимания. Просто в один из дней в комнате рядом с нашей спальней появилась та самая кроватка-карета. Я собрал ее сам, по инструкции, потратив на это полдня. Когда Маша случайно заглянула в комнату, я стоял на коленях и закручивал последний винтик.

Она замерла на пороге. Я почувствовал ее взгляд, но не обернулся, делая вид, что полностью поглощен работой.

— Красивая, — тихо сказала она.

— Прочная, — ответил я, наконец поднимаясь. — Чтобы наш богатырь не разломал.

Мы стояли и смотрели на кроватку. Белое дерево, резные балясины. Она выглядела как крошечный трон.

— Спасибо, — вдруг сказала она. И в ее голосе не было прежней натянутости. Была… мягкость.

— Это же моя работа, — я улыбнулся. — В прямом и переносном смысле.

Она кивнула и, повернувшись, ушла. Но не торопливо, не убегая. А задумчиво. Как будто что-то обдумывая. И в этот момент я понял — мы больше не на минном поле. Мы на тонком льду. Хрупком, но уже выдерживающем наш вес. И нужно было идти очень осторожно, чтобы не провалиться. Но идти.

* * *

Маша

Я стояла под душем, и горячая вода смывала с меня остатки сна. И остатки страха. Кроватка в соседней комнате… она была не просто мебелью. Она была символом. Символом будущего, в котором он видел себя отцом. В котором мы были семьей.