Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 126 – Саяна Горская

— Послушай меня, — шепчу, оглаживая большими пальцами его скулы. — Мы оба слишком долго жили так, будто обязаны были всё предусмотреть, всё вынести и всех спасти. Но мы не боги. Не всемогущие. Не железные. Мы просто люди, которым очень больно. И которые всё равно, несмотря ни на что, остались стоять и не разучились любить.

Андрей вдруг накрывает меня своими руками так крепко, что кажется, рёбра вот-вот затрещат. Он обнимает меня не как мужчина, заявляющий права, а как человек, который тоже наконец нашёл, к кому можно прислониться, чтобы не упасть.

Мы стоим среди белых роз, под холодным светом ламп, обнявшись тесно-тесно.

И зимний сад больше не кажется мне жутким местом, ловушкой или стеклянным саркофагом. Да, здесь случилось страшное — здесь оборвалась маленькая жизнь, но это не просто место боли, это и место памяти. Белые розы здесь цветут не назло смерти, а вопреки ей, как тихое, упрямое напоминание о ребёнке, которого нет рядом, но который навсегда остался в сердце отца. И, может быть, именно поэтому в этом саду больше нет для меня страха.

Только печаль.

Светлая, живая, человеческая печаль.

Утро. Тихое и светлое.

Мы с Андреем почти не спали, а потому сидим теперь слегка безумные. До раннего утра мы разговаривали, делились откровениями и историями из детства. Не только грустными. Удивительно, но даже Андрей, чья жизнь состояла из впитанного с молоком матери желания любым способом получить любовь и нежность, сумел отыскать немало весёлых историй.

В дверном проёме появляется Анюта.

Лохматая, помятая после сна, в пижаме, с отпечатком подушки на щеке. Она широко зевает и растирает глаза кулачками, а меня смывает очередной волной какого-то невероятного, почти нереального счастья.

Я всё ещё не верю, что всё это правда. И моя дочь, спустя пять долгих лет, рядом.

— А где мама?

Мы с Андреем переглядываемся. Он первым подаётся вперёд.

— Анечка, иди к нам. Нам нужно поговорить.

Но Аня не идёт к нему и даже не садится рядом на диван. Она сразу тянется ко мне, карабкается на колени, сворачивается клубочком, доверчиво прижимается, уткнувшись носом мне в шею. И я обнимаю её так осторожно, будто у меня в руках не ребёнок, а самое хрупкое чудо на свете.

— Анюта, — начинаю тихо, приглаживая её волосы. — У мамы сейчас очень сложный период. Ей нужна будет помощь врачей, и какое-то время она не сможет приезжать.

Аня молчит. Только сильнее прижимается ко мне щекой.

Я жду вопросом, слёз, испуга, новой растерянности, но ничего этого нет.

— Это хорошо, — пожимает она плечиками и чуть отстраняется от меня. Смотрит своими огромными, ясными, зелёными глазами. — Я устала от мамы.

Дети не умеют врать из вежливости, не умеют сглаживать углы. Они говорят, как чувствуют, и от этой её прямоты мне становится одновременно больно и страшно. Сколько же она успела пережить, если может сказать подобное вот так, спокойно, без колебаний?

Целую её в макушку.

— Малыш, я знаю, что тебе сейчас трудно. Но я хочу, чтобы ты знала: я всегда буду рядом.

Аня моргает.

— Ты будешь мне вместо мамы?

Тот самый вопрос, к которому я не готова и вряд ли когда-нибудь буду готова по-настоящему.

Смотрю на её маленькое серьёзное лицо, на ресницы, на тонкие бровки, на губы, ещё припухшие после сна. Скажи я сейчас правду в её взрослом, окончательном виде, это станет не прозрением, а новой травмой. Ребёнок не умеет так резко перестраивать мир. Он просто сломается, если в одно утро узнает, что вся прежняя реальность была не той, чем казалась.