Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 40 – Саяна Горская

Анюту мы действительно находим у Вернеров. Никакой драмы и похищенного ребёнка, только недоумение, холодные взгляды и осадок, который не смыть ни оправданиями, ни извинениями.

Софи встречает нас с выражением оскорблённого достоинства, словно мы обвиняем её в преступлении. Анюта выбегает в коридор с растрёпанной куклой в руках и смотрит на нас широко распахнутыми глазами.

Андрей не повышает голоса. Он благодарит Вернеров, кивает, берёт дочь за руку и уводит. Усаживает Анюту в детское кресло на заднем сидении, пристёгивает ремень и трижды проверяет, защёлкнулся ли замок.

В машине он молчит.

Двигатель ровно гудит, фары разрезают темноту.

— Папочка, — раздаётся сзади тихое, — ты злишься?

Градский сжимает руль сильней, но голос его остаётся спокойным.

— Нет, родная. Я просто волновался, — косится в зеркало заднего вида. — В следующий раз ты предупреждаешь меня лично. Договорились?

— Договорились, — шепчет Анюта.

Она тянется к его плечу через сиденье. Андрей на секунду отпускает руль одной рукой и коротко касается её пальчиков.

Вот она, его ахиллесова пята. Не бизнес, не репутация и не деньги.

Дочь.

Он может быть холодным, жёстким, несправедливым, но стоит Анечке оказаться вне его поля контроля, и Градского буквально на лоскуты разрывает.

Опускаю взгляд на свои сцепленные на коленях пальцы.

— Андрей… Простите меня, я действительно думала, что поступаю правильно.

— Я знаю. Вы ошиблись. Но я не могу позволить себе ошибаться, Вера. Ни в людях, ни в решениях. Особенно когда дело касается её. А вы позволили.

Последняя брошенная фраза звучит не обвинением, а разочарованием, и оттого бьёт ещё больней. Мне хочется не оправдываться, а попросту исчезнуть отсюда.

Сзади раздаётся тихий вздох — Анюта уже клюёт носом. Свет приборной панели рассеивается по бледному личику. Андрей включает печку посильней.

— Почему вы так за неё переживаете? — Вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю себя тормознуть. Он дурацкий, этот вопрос, я знаю. Ведь каждый родитель беспокоится за своего ребёнка. Но в отношении Градского к Ане явно считывается какая-то почти параноидальная тревога.

Градский напряжённо молчит.

Мне кажется, он не собирается отвечать, и ничего удивительного — на слишком личную территорию я влезла. Перемахнула через высоченный забор, миновала вооружённую охрану и постучала в дверь Андрея с несвойственной для себя опрометчивостью.

Однако после молчания он всё же отвечает:

— Когда она родилась, я впервые понял, что такое настоящий страх. Не тот, что сопровождает сделки, риски, кризисы, и не тот, что щекочет нервы перед подписанием важного договора. Тот страх я умел приручать. Он поддавался расчёту, логике. Его можно было просчитать, обложить цифрами, обезвредить. Раньше я жил с ощущением, что всё в этом мире поддаётся контролю. Достаточно быть жёстче, внимательнее, быстрее остальных. Достаточно просчитывать на шаг вперёд. Но когда я взял Анюту на руки... я вдруг понял, что от меня больше ничего не зависит. Ребёнок — это сила, но вместе с тем — огромная уязвимость. Ты можешь быть кем угодно для мира — жёстким, влиятельным, непоколебимым. Но стоит кому-то коснуться ребёнка и всё. Вся твоя власть превращается в иллюзию. — Он медленно барабанит пальцами по рулю. — С её появлением я стал сильнее и одновременно слабее, чем когда-либо. Потому что теперь любое моё решение может ранить не только меня. Самое страшное — понимать, что ты не можешь оградить её от всего. Ни от боли, ни от разочарований, ни от людей. Ты можешь только стоять рядом и надеяться, что этого окажется достаточно.