Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 97 – Саяна Горская

Прокручиваю в голове день родов. Вспоминаю добродушное лицо тётки-акушерки и врача в прямоугольных очках, всё время сползающих на нос. Неужели все они с самого начала знали, что ребёнка я не увижу? Знали абсолютно всё, но отправили меня домой, опустошённую и разбитую, медленно умирать дальше.

Что движет людьми, когда они идут на такое?

Деньги… Конечно, деньги. Андрей им заплатил. Может быть, надавил как следует, отыскал слабые места, нарыл компромат на больницу. А может, даже этого делать не пришлось, и вся бригада добровольно согласилась разлучить мать и дитя в обмен на набитые купюрами карманы.

Не хочу верить в то, что наш мир настолько прогнил. И ангелы в белых халатах подписали договор с дьяволом.

«Всё пройдёт, всё забудется» — внушала мне тогда без конца акушерка.

Шептала как молитву или колыбельную, но баюкала не мою боль, а свою совесть.

Только сейчас я в полной мере понимаю смысл того, что она хотела до меня донести.

Смирись.

Переживи.

Забудь.

Но ничего не прошло и не забылось. Кровоточащая рана не затянулась. Она просто ушла глубже, под мясо и кости, свернулась там чёрным, горячим сгустком и ждала своего часа. А теперь её снова вскрыли, и я чувствую, как она пульсирует во мне, как второе сердце. Больное. Злое. Материнское сердце, отравленное ядом лжи.

Моя девочка была жива всё это время. Ходила по коридорам этого дома. Без меня делала первые шаги. Без меня училась держать ложку. Строила башни. Искала материнской любви в женщине, не способной на искренние чувства.

А меня не было рядом.

Всё это время я была лишена возможности дуть на разбитые коленки, плести косы, готовить драники и укрывать в своих объятиях от монстров, обитающих в темноте.

Меня сгибает пополам от какой-то звериной, беспомощной ярости.

В дверь осторожно стучат.

Я резко оборачиваюсь.

— Кто?

Дверь приоткрывается, и в щель сначала просовывается бледное лицо Эллы, а потом уже она сама, вся в своей молочной, болезненно-невесомой красоте.

Её взгляд сразу падает на чемодан. В зелёных глазах мелькает почти раздражение.

— Нет, — качает она головой и закрывает за собой дверь. — Так делать нельзя.

— Не помню, чтобы просила у тебя совета.

— И очень зря. Хочешь уйти громко и со спецэффектами? — Губы её трогает слабая, усталая усмешка. — Так по-женски. И так глупо.

— Мне плевать, что ты думаешь.

— Если сбежишь вот так, Андрей поймёт всё раньше, чем ты успеешь доехать до ворот.

По спине проходит холодок.

Я и сама это понимаю, но отчаяние сильнее голоса разума.

— И что ты предлагаешь? Остаться? Сделать вид, что ничего не случилось? Подождать, пока он решит, что делать со мной дальше?

— Я предлагаю действовать умнее.

— Не надо, — цежу сквозь зубы. — Не пытайся изображать из себя добрую фею.

— Боже упаси, — Элла коротко усмехается. — Я не добрая и уж точно не фея. Свою выгоду я тоже получу.

— Какую?

Элла кусает губы. Отворачивается и делает несколько шагов по комнате, рассматривает фотографию, стоящую на прикроватной тумбочке — на ней мы с мамой, много лет назад.

— Понимаю теперь, в кого мы такие, — Элла подцепляет рамку. Большим пальцем гладит мамино лицо. — Каждому ребёнку нужна мама. Особенно девочке. Как думаешь, почему она отдала именно меня, а не тебя?

— Элла, я…

Не могу ответить на этот вопрос. Ком вины встаёт поперёк горла, хотя я меньше всех виновата в том, что произошло тогда.