Книга Запретная близость, страница 146 – Айя Субботина

— Я… — Надежда садится, прижимает плед к груди и смотрит на меня снизу вверх взглядом умирающего лебедя. — Лежала. Ты же знаешь, что врач сказал…

— Ясно.

Сажусь в кресло напротив — от греха, потому что хочется рявкнуть так, что она мне тут точно двойню без потуг родит. Закладываю ногу на ногу — и просто давлю ее молчанием. Жду, когда начнет метаться — поправлять волосы, тянуться за водой.

— Что-то случилось? — Традиционно первой не выдерживает она.

— На твоей «Тойоте» можно яичницу жарить, Надь. Так что либо кто-то катается на твоей тачке, либо ты мне пиздишь. — Я смотрю прямо ей в переносицу, не давая ни шанса разжалобить себя слезами и очередной театральщиной. — И что-то мне подсказывает, что ездила ты не в аптеку за углом.

Она бледнеет, понимая, что попалась.

— Я… мне нужно было… — Надежда начинает заикаться, лихорадочно, на ходу, придумывая оправдание. — Я ездила к маме — ты же знаешь, у нее давление. Она позвонила, сказала, что плохо себя чувствует. Руслан, я не…

Я выставляю вперед руку, призывая ее закрыть рот.

Достаю телефон, набираю номер тещи и включаю громкую связь. Надежда пытается открыть рот, но я сощуриваюсь, намекая, что она и так слишком сильно испытывает мое терпение.

Пиздец, как меня от всей этой блевани тошнит, но что еще мне делать? И дальше разрешать лепить из себя идиота?

— Виктория Игоревна, добрый вечер. — Разговоры с тещей — отдельный вид «удовольствия», но ради такого дела я готов потерпеть ее сразу же хлынувший на меня поток проблем. Выслушиваю, но, как только появляется пауза, тут же вставляю: — А Надежда не у вас? Приехал — а ее нет, и телефон не берет… Да? И не заезжала сегодня…? Может, телефон забыла?

Конечно же, она не заезжала — мать сдает ее с потрохами.

Я быстро сворачиваю разговор и подчеркнуто тихо кладу телефон на стол.

Вздергиваю бровь, давая понять, что весь внимания — какую хуйню она придумает на этот раз.

Надежда пару раз открывает и закрывает рот.

Поджимает губы. Делает обиженной лицо и, скрестив руки на груди, опирается на спинку дивана. Говорить она не будет.

Ладно, я не гордый, могу и сам «налить».

— У тебя угроза прерывания, Надь. Твой врач словами через рот сказал, что ты можешь потерять ребенка от любого чиха. В больницу ты ложиться категорически не захотела — ок. Мы договорились, что ты будешь соблюдать строгий постельный режим, что не будешь рисковать. — Я подаюсь вперед, придавливая ее своим дурным настроением. — Ты мне пообещала, Надь. И что же ты делаешь? Садишься за руль и гоняешь хуй знает где?

Ее подбородок начинает дрожать, глаза наполняются слезами — не раскаяния, а раздражения и обиды от того, что дала загнать себя в угол.

Я не ведусь.

Не падаю ей в колени, не прошу успокоиться. Просто смотрю и жду, когда ей хватит смелости сказать правду. Долго, блядь, жду. Так, что успеваю возненавидеть идущий по телеку сериал и тиканье часов.

— Я искала тебя! — наконец сдается она. Громко, используя свой любимый метод: нападение — лучшая защита. И ее истерика тут же начинает набирать обороты. — Ты не отвечаешь на звонки! Ты всегда чем-то занят, пока я лежу здесь и не знаю, что думать! Пока я пытаюсь изо всех сил сохранить твоего ребенка — ты шляешься по своим блядям, Руслан!

— Нашего ребенка, Надежда. Обычно в этом деле принимают участие двое, если вдруг ты забыла. Потому что как всем впереди паровоза пиздеть, что ты беременная — так ребенок резко «наш», а как случается какая-то херня — по твоей, блядь, вине — так он резко «только мой».