Книга Запретная близость, страница 169 – Айя Субботина

Я понимаю.

Я, блядь, слишком хорошо понимаю.

Мое воображение, садистское и точное, тут же рисует картинки.

Она. В белых простынях отеля. Расслабленная после массажа.

Он. Нависает над ней.

И они, сука, «оттаивают».

Внутри меня взрывается сверхновая. Волна жара прокатывается от солнечного сплетения к горлу. Хочется встать, перегнуться через стол и врезать Морозову так, чтобы его лощеное счастливое лицо превратилось в кровавое месиво. Стереть с его рожи улыбку счастливого наебавшегося на две жизни вперед мужа.

Но вместо этого я аккуратно кладу ручку на стол. Рядом с ежедневником. Параллельно краю.

Потому что я — Манасыпов, а не истеричка.

— Значит, все наладилось?

— Абсолютно, Рус. Думаю, мы преодолели этот кризис. — Он вдруг спотыкается, смотрит на меня — наверное, на роже у меня написано что-то не то, что там, по его мнению, должно быть, потому что Сергей перестает сверкать зубами и распрямляется. — Слушай, прости. Я тут со своими семейными делами… Прости, друг. Просто… это такое облегчение — знать, что даже через столько лет брака, с женой все те же одинаковые приоритеты — семья, стабильность…

Приоритеты, значит.

А я, видимо, был в колонке «балласт», который Сола сбросила, чтобы семейная лодка не пошла ко дну.

Хороший левак укрепляет брак? Или как там? Банальная и пошлая классика жизни, блядь.

— Молодцы. — Я беру телефон и делаю вид, что у меня срочный звонок с кем-то уровня бога. — У меня тут… отгрузка в Нико снова тормознулась.

Сергей тут же подбирается, встает и сваливает, подавая какие-то знаки руками, которые я даже не пытаюсь понять. Типа, до созвона? Да ну нахуй.

Несколько минут разговора с ним превращают мою душу в выжженное после напалма поле. Черную, дымящуюся, покрытую мертвой копотью землю, где никогда ничего больше не вырастет.

Когда он уходит, я тупо, как баран, смотрю на закрывшуюся дверь.

Беру яйца в руки — решаю два вопроса, базарю с замминистра, час вишу на телефоне с юристом, который помогает обойти капканы в бумажках, которыми меня пытаются наебать поляки.

Потом встаю, выхожу — как робот.

Бросаю секретарше «Уехал» и сваливаю.

На парковку.

В «Гелик».

Захлопываю дверь.

Тишина и изоляция сначала оглушают… а потом действуют как вырванная чека.

Меня прорывает — люблю ладонями в руль, снова и снова, пока не начинается ломота в суставах, но и тогда не останавливаюсь.

— Блядь! — ору, ударяя кулаком в блестящий хромированный значок «мэрса». — Блядь, блядь!

Звуки ударов глухие и тяжелые, боль простреливает в кисти, но мне нравится — это хоть какая-то реакция, хоть минимальный, но все-таки выхлоп.

Что, девочка, погуляла — и хватит? Определилась с приоритетами?

Ну хули там, совет да любовь!

Варшава по какой-то непонятной мне причине всегда встречает меня дождем и хуевой погодой. Прилетаю сюда стабильно несколько раз в год — и постоянно с неба то ливень, то, как сейчас, мелкая колючая сечка, недоснег-недододождь.

Но сейчас эта погода просто идеально совпадает с моим внутренним состоянием — оно такое же бесцветное и холодное.

В конференц-зале стеклянного бизнес-центра, представители крупного польского агрохолдинга, мои юристы и переводчики, хотя в принципе с основным пониманием поляков у меня проблем нет. На крайний случай переговоров всегда есть старое-доброе «курва бобер». Стеклянные панели залиты тяжелыми маслянистыми каплями дождя, за которыми контуры других высоток больше похожи на размазанные ластиком плохие рисунки.