Книга Развод. Одержимость Шахова, страница 76 – Tommy Glub

Я отворачиваюсь к окну, пытаясь дышать. За стеклом серое утро сочится дождем, капли стекают тонкими ручьями, будто и небо плачет вместе со мной.

Он подходит ближе; едва ощутимое прикосновение пальцев к моему обнаженному плечу обжигает, как разогретый металл. Раньше от этого жеста я бы растаяла, а теперь вздрагиваю и сжимаюсь, словно под током.

— Лера… прости меня, — шепчет он, голос дрожит, как свечное пламя на сквозняке. — Ты невероятная женщина… Мне было хорошо.

Я молчу, лишь беспомощно качаю головой. Слезы стекают по подбородку, соленые дорожки жгут кожу. Он вздыхает и уходит, осторожно прикрывая дверь, будто боится, что звук хлопка разобьет меня окончательно.

Тишина обрушивается на комнату тяжелым оловом. Я остаюсь стоять, прижимая ладони к груди, и слышу, как где-то глубоко внутри что-то трескается.

Я остаюсь одна в комнате, где еще минуты назад царили нежность, удовольствие и трепетная надежда. Теперь от них не осталось и следа. Слезы жгут глаза, скатываются по щекам и капают на холодный пол.

Значит, вот каков итог? Я снова оказалась «ничем» для человека, который обещал мне ласку и тепло… Эйфория ночи улетучилась, словно дурман, оставив после себя лишь горечь обмана.

Я прижимаюсь лбом к стеклу, всматриваясь в безликие дома напротив. Невозможно сдержать плач. Мне кажется, что я не достойна ни капли счастья: каждый раз, когда я верю, что все будет хорошо, судьба сует нож в спину.

Я сжимаю пальцы, зарываюсь ими в плед, слышу собственные всхлипы и содрогаюсь от холода, пришедшего извне и изнутри. Ужасное падение — прямо в пропасть.

И никто теперь не может меня спасти.

Телефон надрывно вибрирует на краю кухонного стола, и я вздрагиваю от неожиданности. Дима еще дремает у себя в комнате, и потому я стараюсь не шуметь, хотя сердце почему-то уже колотится оглушительно. Сегодня…

Уже сегодня…

Подхватываю трубку, не глядя на экран — и тут же, услышав глуховатый голос Матео, запинаюсь на вдохе.

— Привет, Лера… Я… я хотел попросить прощения. Встретиться. Поговорить.

Непрошеная дрожь растекается по кончикам пальцев, и я всерьез боюсь, что уроню телефон на пол. Слишком многое всколыхнулось внутри от его слов. Ведь я рассчитывала на то, что он может… Залечить мои раны. В груди снова нарастает волна давно знакомого тревожного тремора, когда дыхание сбивается и холодок стягивает легкие. Я машинально стискиваю в правой руке край кухонного полотенца, чтобы унять дрожь.

— Матео, — выдыхаю я, осторожно оглядываясь, нет ли сына в дверях. Словно боюсь, что вся эта боль станет достоянием малыша. — Я не хочу говорить ни сегодня, ни вообще… Мне не нужно твое раскаяние. Оставь меня в покое.

Голос звучит тверже, чем я ожидаю от себя самой, но внутри все еще трясет. Он бормочет в трубку, что готов на все, лишь бы вернуть мое доверие, уверяет, что больше не обманет. Но эти слова кажутся глухими стуками о закрытую дверь. Я закрываю глаза и чувствую, как страх смешивается с вспышкой ярости: отчего люди думают, что одних лишь извинений достаточно, чтобы стереть мои шрамы?

— Нет, я не верю тебе, — словно ставлю точку в наших отношениях. Я больше не могу слепо доверять. — Мне и без тебя непросто… Хватит.

Тишина на другом конце весит несколько секунд, а потом раздается короткий сигнал отбоя. Я откидываю телефон на стол и зажмуриваюсь, стараясь поймать хоть немного воздуха. Внутри откликается знакомое ощущение, напоминающее мне то, что я испытывала, общаясь с Шаховым: тот же холод, та же игра, те же обещания, которым невозможно верить. Будто все они — одна категория мужчин, которые думают, что имеют право ломать мою жизнь и приходить обратно, когда вздумается.