Книга Кто чей сталкер?, страница 76 – Tommy Glub

Ложусь, обнимаю подушку. Жалко — обнимать подушку вместо человека. Но мне нужно обнимать хоть что-то…

Папа приходит поздно. Хлопает дверь, голоса в коридоре — мамин острый, папин тихий, примирительный.

Стук в дверь — мягкий.

— Ника? Можно?

Заходит и садится на край кровати. Молчит какое-то время

— Мама все рассказала.

— Угу.

— Она переживает.

— Она контролирует.

Вздыхает тяжело.

— Она переживает. По-своему. Неправильно, может. Но переживает.

— Пап. Она забрала мой телефон. Мне двадцать лет. Я знаю, что я еще учусь, но я могу сама отвечать за свои поступки. Могу сама понимать, что лучше, а что хуже для меня.

— Знаю.

— Я просто хотела поговорить с человеком, — голос ломается, и слезы лезут, хотя я запретила себе плакать. — Это преступление?

Кладет руку мне на голову — тяжелую, теплую.

— Нет.

— Тогда почему?..

— Потому что она боится тебя потерять. Но остановиться не может.

Смотрю на него — уставший, серые круги, рубашка после работы. Всегда между нами с мамой — своеобразный буфер, подушка безопасности. Гасит пожары голыми руками и не жалуется на ожоги.

— Верните телефон.

— Не сейчас. Дай ей остыть. День-два.

— Но папа… Я же тоже живой человек. Я же…

— Знаю. Но если полезу — будет хуже.

Верю. Он всегда знает, когда влезть, а когда надо подождать.

— Спокойной ночи, — целует в макушку.

Ложусь. Обнимаю подушку. Без телефона — как без голоса. Не могу позвонить, написать, даже заглянуть в Инстаграм — вдруг Арс что-то выложил, вдруг хоть какой-то знак, что они помнят обо мне…

Может, и к лучшему. Может, без телефона я не напишу ничего жалкого, от чего утром будет стыдно. Может, мама оказала услугу — отрезала от иглы.

Каждое утро теперь одинаковое. Будильник — старый, круглый, на батарейках, который мама достала из кладовки. Трещит в шесть тридцать, и я тянусь рукой к тумбочке — за телефоном.

Его нет.

Секунда непонимания, потом — вспоминаю. И с каждым утром эта секунда короче, а тяжесть после — привычнее. Страшно, как быстро привыкаешь.

Душ. Одежда — что чистое, то и надела. Раньше выбирала — что надеть, какие сережки. Не для себя. Чтобы Артем сказал «тебе идет». Чтобы Арс окинул взглядом и хмыкнул одобрительно, с ленцой. Теперь же мне без разницы как я выгляжу.

На кухне мама — одета, собрана. Кофе стоит на столе, мой, с двумя ложками сахара.

Завтракаем молча. Тост, масло, джем. Нормальное утро. Только нормальные семьи не провожают двадцатилетних дочерей до метро, как первоклассниц.

У входа в метро она останавливается.

— Первая пара в девять?

— Да.

— Позвони с вахты на перерыве.

— Хорошо.

— Последняя до двух. Жду в три.

— Хорошо.

Кивает. Смотрит, как спускаюсь по ступенькам. Я не оборачиваюсь — но знаю, что она стоит, пока я не скрываюсь за турникетом.

В вагоне парень напротив листает соцсети — и я ловлю себя на том, что пялюсь в его экран…

Отворачиваюсь к окну.

У меня, кажется, так разовьется шиза и одержимость.

В универе чувствую себя призраком. Хожу по коридорам, записываю лекции. Через полтора часа посмотрю на написанное и не понимаю ни слова.

Внутри — пусто. Не больно. Боль была первую неделю — острая, горячая. Сейчас — как дом, из которого вынесли мебель. Стены на месте, а внутри эхо.

На паре Лиза садится рядом.

— Привет, — осторожно.

— Привет.