Книга Шестеро на одного, страница 74 – Каролина Куликова

В густой комнатной темноте, стараясь не задевать мебель, я почти бесшумно натягиваю спортивный костюм и кроссовки. Каждый шорох ткани кажется мне оглушительным в этой спящей тишине дома.

Я иду на крыльцо, стараясь не наступать на скрипучие половицы, — только бы не разбудить родителей, только бы не пришлось ничего объяснять прямо сейчас. Сама еще ничего не понимаю.

Перед тем как открыть входную дверь, я на несколько секунд замираю, вцепившись в холодную металлическую ручку. Закрываю глаза, пытаясь усмирить бешеный, рваный ритм сердца, который отдается гулом в ушах. Я знаю: как только я переступлю этот порог, пути назад в тихую жизнь уже не будет.

Рус замечает меня мгновенно. Он не бежит навстречу, не кричит. Он просто медленно идет навстречу, и в каждом его шаге — уверенность хозяина положения, которую не сломать никакими обстоятельствами.

Спускаюсь по ступеням крыльца, стараясь не дышать. Каждое движение кажется мне предательством по отношению к спящему дому.

У калитки жестом показываю ему — «тише». Рус кивает, и в этом коротком движении я вижу, что он тоже на пределе.

Веду его в глубину сада, уводя туда, где старые вишни и яблони сплетаются кронами, создавая непроницаемый для света и звука шатер. Здесь, в этом сыром, пахнущем землей и ночными цветами углу, нас не видно из окон дома.

Останавливаюсь, только когда мы оказываемся в самой густой тени. Оборачиваюсь.

Рус стоит совсем близко. Я вижу его взгляд — он ждет. Ждет удара, пощечины, яростного шепота или обвинений. Он готов к любой моей атаке. Его плечи напряжены, челюсти сжаты.

Но у меня нет сил на войну.

Вместо скандала я просто делаю шаг вперед и обхватываю его руками. Утыкаюсь носом в жесткую ткань пиджака, вдыхая его запах, который за эту неделю стал для меня дороже самого чистого лесного воздуха.

Его руки не сразу, словно боясь спугнуть, накрывают мою талию, а затем сминают ткань костюма, прижимая меня к себе так сильно, что я почти перестаю чувствовать землю под ногами.

Мы стоим так вечность. Тишина вокруг нас становится густой, обволакивающей.

— Зачем спряталась от меня, Рита? — его шепот у самого моего уха звучит надтреснуто, почти болезненно. Его руки на моей талии сжимаются сильнее, пальцы до боли впиваются в поясницу сквозь тонкую ткань, словно он проверяет — настоящая ли я. — Я думал, ты в нашей квартире останешься. Или к Карине уедешь. Не думал, что ты просто выключишь мир и рванешь к родителям.

— Ты за разводом приехал? — шепчу я ему в ключицу, чувствуя, как его горячее дыхание обжигает мне висок, вызывая по телу мелкую дрожь.

— Нет, что ты, маленькая… — он произносит это не как привычное «малая», а с какой-то новой, щемящей нежностью. Рус утыкается носом в мой изгиб шеи, жадно вдыхая запах моих волос, смешанный с ароматом ночного сада. — О каком разводе ты говоришь? Ты же моя. Ты — все, что у меня есть. Ты похудела, Рита. Совсем прозрачная стала.

— Меня в пол втаптывали, Рус! — мой голос срывается на нервный, отчаянный шепот. Я наконец поднимаю на него глаза, и в них — все мое накопленное за неделю безумие. — Меня в наручниках увозили!

— Знаю. Он перехватывает мое лицо ладонями, заставляя смотреть на него. Его кожа горячая, грубая, и это прикосновение заземляет меня лучше любых слов. — И это единственное, что я себе никогда не прощу. Я думал, у меня есть еще час, чтобы тебя вывезти. Не успел. Не успел вытащить тебя раньше, чем они вломились. Прости меня, маленькая.