Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 110 – Магисса

Я толкнула тяжелую дверь с облупившейся краской и табличкой «Палата 6». Спектакль был в самом разгаре, и, судя по всему, меня ждали.

На скрипучей больничной койке, под казенным одеялом в ромбик, возлежал Аркадий. Он был обложен подушками так, словно был не пациентом кардиологии, а египетским фараоном, готовящимся к путешествию в загробный мир. К его руке была подключена капельница — прозрачный пакетик с физраствором, который, впрочем, придавал всей мизансцене необходимый драматизм. Глаза его были страдальчески прикрыты, на лбу выступила искусно изображенная испарина, а грудь вздымалась так, словно каждый вздох давался ему с боем.

На стуле у кровати, как скорбящий ангел, сидела Василиса. Увидев меня, она вскочила, и ее лицо, опухшее от слез, исказилось укором. — Ну наконец-то! — прошипела она, бросаясь ко мне. — Он тебя звал! Всю ночь! Он бредил, повторял твое имя!

Из-под подушек раздался слабый, но полный трагизма стон. — Зоенька… Ты пришла… Я знал… я верил…

Аркадий медленно, с видимым усилием, повернул голову. Его взгляд, полный вселенской скорби, был устремлен на меня. Он попытался протянуть руку, но она бессильно упала на одеяло. Дешевая, предсказуемая, но от этого не менее отвратительная игра.

Я прошла в палату, не обращая внимания на ядовитое шипение дочери. Спокойно, с деловитым стуком, поставила термос на металлическую тумбочку. — Здравствуй, Аркадий, — мой голос прозвучал в тишине палаты ровно и чужеродно, как сводка погоды во время трансляции оперы. — Как самочувствие? Какое давление показывали приборы при поступлении? Систолическое и диастолическое.

Василиса замерла с открытым ртом. Аркадий, кажется, на секунду забыл, что должен умирать, и моргнул. Они ждали слез, объятий, причитаний «Что же ты наделал!». Они не были готовы к техническому опросу.

— Какое… давление… — прохрипел Аркадий, снова входя в роль. — Разве это важно… когда душа… болит… — Важно, — отрезала я. — Душа — это категория метафизическая, ее к кардиограмме не приложишь. А цифры — это факт. Так какое давление? Какой пульс? Была ли аритмия? Врач уже дал заключение по ЭКГ? Я хочу видеть распечатку.

— Я… я не помню… — Аркадий растерянно посмотрел на дочь, ища поддержки. — Голова кружится… все как в тумане… — Мама, что ты за вопросы задаешь?! — взорвалась Василиса. — Ему плохо! Он умирает! А ты как следователь на допросе! Где твое сердце?! — Мое сердце, Василиса, на месте. Оно работает стабильно, без перебоев, в отличие от некоторых. И именно поэтому я хочу понять, что здесь происходит — реальное аварийное состояние или имитация с целью недобросовестной конкуренции за ресурсы. — Ты… ты ужасна! — прошептала дочь, и в ее глазах блеснули свежие слезы.

Я проигнорировала ее. Я смотрела на Аркадия, на его закрытые глаза, на то, как мелко подрагивают его ресницы. Он играл. Он ждал. Он ждал, что я сломаюсь, что во мне проснется «мудрая женщина» и начнет его утешать, спасать, брать на себя ответственность за его «кризис».

Нужно было менять тактику. Разобрать эту конструкцию, чтобы увидеть, что внутри. Я огляделась. Мой взгляд упал на пустой графин, сиротливо стоящий на тумбочке рядом с термосом.

— Больному нужно пить, — сказала я, поворачиваясь к Василисе. Голос мой был спокоен и не допускал возражений. — Дегидратация при кардиологических проблемах опасна. В конце коридора стоит кулер. Принеси воды. — Но… я не хочу оставлять его одного! — Я побуду здесь. А ты иди. Это необходимо.