Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 113 – Магисса

Я вышла на улицу, под холодный, моросящий дождь. Остановилась. Подняла лицо к серому, безразличному небу. Капли стекали по щекам, смешиваясь с тем, что могло бы стать слезами, но уже никогда ими не станет. Ошибка в расчетах. Вероятность симуляции — сто процентов. Объект признан неремонтопригодным. Рекомендация: полная утилизация.

Жалость — самый токсичный из активов. Она не приносит прибыли, но требует колоссальных инвестиций времени и самоуважения, высасывая из тебя жизненные соки под видом добродетели. Она обесценивает твой труд, твое достоинство, твое право на собственную жизнь, маскируясь под «женскую мудрость» и «христианское всепрощение». Двадцать пять лет я была главным инвестором в убыточное предприятие жалости к Аркадию, и дивиденды получала только в виде новых долговых обязательств.

Я шла по длинному, гулкому коридору кардиологического отделения, и каждый мой шаг отдавался в голове четким, ясным пониманием: то, что я только что сделала, было не актом жестокости. Это была плановая процедура утилизации. Я вылила в горшок с умирающей геранью не просто куриный бульон. Я вылила туда последнюю каплю яда, который отравлял мою систему изнутри. Баланс сведен. Предприятие «Спасение Аркадия» официально ликвидировано по причине полной нерентабельности и злонамеренного банкротства со стороны управляющего.

Воздух в коридоре был густым, как кисель. Смесь хлора, вареной капусты и той специфической, кисловатой ноты казенного отчаяния, что въедается в стены государственных больниц. Раньше этот запах вызывал бы у меня рефлекторное желание действовать: бежать, суетиться, доставать, договариваться. Сейчас он был просто фоном. Шумом. Незначимым фактором, который можно игнорировать.

Я видела, как навстречу мне, растерянно озираясь, почти бежит Василиса. В одной руке у нее был полный до краев графин с водой, который расплескивался при каждом шаге, в другой — телефон, прижатый к уху. Увидев меня, она замерла. Ее лицо, опухшее от слез — то ли настоящих, то ли мастерски сымитированных, — на секунду отразило недоумение. Она открыла рот, чтобы что-то крикнуть, скорее всего, дежурное «Мама, ты куда?!», но я не дала ей этой возможности. Я не сбавила шаг. Я не изменила выражения лица. Я прошла мимо нее, как ледокол проходит мимо тонкой, хрупкой льдины, которая трескается от одной только созданной им волны. Я почувствовала, как она развернулась мне вслед, но не обернулась. Я больше не участвовала в чужих спектаклях. Даже в роли зрителя.

Моя цель была — стеклянные двери приемного покоя, за которыми виднелась серая, мокрая улица. Свобода. Она была так близко. Всего в двадцати шагах.

— Зоя, стой!

Этот голос, дребезжащий, срывающийся на жалкий визг, заставил меня остановиться уже у самого выхода. Я обернулась. Картина, которую я увидела, была достойна кисти передвижников, специализировавшихся на изображении человеческого падения. По коридору, шатаясь, ковылял Аркадий. На его пижаму в полоску был небрежно накинут больничный халат, одна пола которого волочилась по грязному полу. Он был босиком. Его ступни, белые, с желтоватыми ногтями, жалко шлепали по казенному линолеуму. Он бежал за мной. За ним, как тень, семенила Василиса, что-то лепеча и пытаясь удержать его за рукав.