Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 146 – Магисса

Вячеслав нажал кнопку на брелоке, снимая массивный джип с сигнализации. Он открыл передо мной тяжелую пассажирскую дверь, но не отошел в сторону, а задержался, глядя на меня сверху вниз. — Как ты? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая редкая, глубинная забота, которую он обычно прятал за деловым фасадом. — Не жалеешь, что мы пошли по жесткому сценарию? Могли бы просто откупиться. Отдать ему часть денег за твою долю квартиры, бросить эту кость, чтобы он исчез и больше не вонял.

Я остановилась, глядя в его спокойные, уверенные, темные глаза. — Откупиться — значит признать его правоту, Слава. Признать, что он имел законное право жрать мою жизнь все эти годы, и я просто плачу ему неустойку за досрочное расторжение контракта. Я не плачу неустойки паразитам.

Я опустила взгляд на свою сумку, ставшую непривычно легкой без той тяжелой, пахнущей временем дерматиновой тетради. Мое оружие было передано в руки профессионала. Механизм правосудия запущен. Шестеренки начали вращаться, и их уже не остановить.

И внезапно, стоя на этом холодном ветру, посреди равнодушного, гудящего мегаполиса, я поняла одну очень важную вещь. Глубинную суть того, что происходило со мной все эти десятилетия. Я посмотрела на Вячеслава и произнесла это вслух, чеканя каждое слово:

— Я всегда думала, Слава, что вела этот педантичный, маниакальный учет от бедности. От нищеты и страха. От постоянного желания свести концы с концами в нашей вечно протекающей семейной лодке. Я ругала себя за эту крохоборность, считала ее своим изъяном. Но сейчас я поняла истинный смысл этой привычки.

Я выпрямила спину. Холодный ветер запутался в моих волосах, бросая пряди в лицо, но мне совершенно не было холодно. Внутри меня работал мощный, бесперебойный генератор. — Я не экономила. Я методично, год за годом, собирала доказательную базу своей правоты. Моя жизнь не была потрачена впустую, она не была отдана паразиту просто так. Она была инвестирована в этот идеальный, неопровержимый счет. Каждая выглаженная рубашка, каждая некупленная мной вещь, каждый его загул — всё это легло в колонку дебета. И завтра, в зале суда, я предъявлю этот счет к полной оплате.

Я села в машину. Дверь с глухим, солидным звуком отсекла меня от уличного шума, создав вакуум безопасности. Завтра не будет истерик. Завтра не будет драм. Завтра будет только жестокий, беспристрастный аудит. Потому что долги паразитов подлежат принудительному взысканию. Без права на апелляцию.

— Ваша честь, мой доверитель отдал этой женщине не просто свои лучшие годы. Он положил на алтарь семьи свое здоровье, свой недюжинный карьерный потенциал и, не побоюсь этого слова, саму веру в человеческую порядочность.

Голос адвоката Эдуарда Валерьевича, густой и поставленный, вибрировал под тусклыми лампами дневного света. Он расхаживал перед столом истца, периодически взмахивая пухлой рукой для пущей убедительности. На нем был костюм-тройка, который сидел слегка мешковато, и галстук с кричащим узором.

Я сидела за столом ответчика, сложив руки на прохладной поверхности ламинированной ДСП, и спокойно сканировала зал заседаний районного суда. Здесь пахло старой бумагой, мастикой для пола и дешевым парфюмом, щедро вылитым на себя стороной обвинения. Скрипучие деревянные скамьи, обшарпанные стены цвета увядшей горчицы — обстановка совершенно не располагала к высоким драмам, но Эдуард Валерьевич старался изо всех сил.