Книга Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам!, страница 152 – Магисса

— Свидетель, назовите вашу фамилию, имя, отчество, — монотонно произнесла судья, пододвигая к себе бланк. — Суд предупреждает вас об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Вам понятны ваши права и обязанности?

— Васюкова Василиса Аркадьевна. Да, ваша честь, понятны, — голос дочери прозвучал глуше обычного, без привычных звенящих интонаций.

Эдуард Валерьевич одернул лацканы своего мешковатого пиджака и подошел ближе к трибуне. Он включил режим понимающего психотерапевта, понизив голос до вкрадчивого баритона. — Василиса Аркадьевна, мы понимаем, как вам тяжело. Выступать в суде, где решается судьба ваших родителей — это огромный стресс. Но суд должен знать правду. Расскажите нам, пожалуйста, о последних месяцах жизни в вашей семье. Ведь правда, что ваша мать, Зоя Павловна, сознательно создавала в доме невыносимую, холодную атмосферу?

Адвокат задавал манипулятивные, закрытые вопросы, конструируя образ жертвы прямо на лету. — Правда ли, что она пренебрегала нуждами вашего отца? Что она намеренно лишила его элементарной бытовой заботы, когда он был болен и уязвим, доведя его до нервного истощения и госпитализации? Расскажите суду, как страдал ваш отец от ее безразличия.

В зале повисла плотная тишина. Только тихо гудел системный блок компьютера на столе секретаря.

Я не смотрела на дочь с немой мольбой. Я не пыталась поймать ее взгляд, чтобы передать телепатическое «не предавай меня». Мое лицо оставалось высеченным из камня. В этот момент я смотрела на Василису не как мать на ребенка, а как инженер смотрит на экспериментальный образец, помещенный под гидравлический пресс. Началось тестирование под нагрузкой. Сейчас, в эти секунды, решалось всё: треснет ли этот материал, вернувшись к старым, удобным паразитическим паттернам, или давление последних дней выковало внутри него стальной стержень.

Маргарита Эдуардовна, мой адвокат, сидящая рядом, чуть подалась вперед, готовая заявить протест против наводящих вопросов, но я незаметно, под столом, тронула ее за рукав, останавливая. Мне нужен был чистый результат эксперимента.

Василиса молчала. Секунда, две, три. Она медленно перевела взгляд с суетливого юриста на отца. Аркадий закивал ей, широко раскрыв глаза, всем своим видом транслируя: «Давай, дочка, подтверждай, топи ее». Затем Василиса повернула голову и посмотрела на меня. Я сидела прямо, спокойно, не отводя глаз. В заднем ряду для слушателей, словно темная, гранитная колонна, неподвижно сидел Вячеслав, чье присутствие добавляло пространству структурной жесткости.

Дочь сделала глубокий вдох. Ее пальцы с пластырем чуть сильнее вцепились в края деревянной трибуны. Она наклонилась к микрофону. Сбой адвокатского сценария произошел в следующую же секунду.

— Да. Моя мать оставила его без заботы, — произнесла Василиса. Лицо Аркадия мгновенно озарилось торжеством, а Эдуард Валерьевич удовлетворенно кивнул судье. Но дочь не поставила точку. — Она оставила его без заботы, потому что он — взрослый, здоровый мужчина, который не в состоянии сварить себе пачку фабричных пельменей, не устроив на кухне дымовую завесу.

Улыбка Аркадия застыла, превратившись в нелепую, перекошенную гримасу. Адвокат дернулся, словно его ударили током.

— Ваша честь, — Василиса смотрела прямо на судью, и в ее голосе не было подросткового надрыва или слез. Была сухая, почти протокольная констатация фактов, поразительно напоминающая мою собственную манеру речи. — Меня просят рассказать, как страдал мой отец. Я могу рассказать. Когда мама съехала, я провела в его квартире несколько дней. Я видела эти страдания. Они заключались в том, что по всей гостиной гнили коробки из-под заказной пиццы, а холодильник был пуст, потому что истец не считал нужным дойти до магазина.